Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

книга

Иосиф Гальперин о поэте Александре Банникове( ч.2)

8.09.1985

«...Служу я в Афганистане. В танковом полку. Бывает по-всякому... Насчет войны – здесь спокойнее, чем во многих местах... Боюсь, как бы мой детский лепет совсем не оборвался. Ведь для этого надо читать, писать, хотя бы думать... Вот мои стишки за 5 месяцев.



* * *

Дочь моя, ты под березой

снята фотографом заезжим...

Мы после с вами разберемся,

где смех, где слезы, где надежда.

Но только знаю, что отныне

боль проглочу и слюни розовые –

бессильно горе, не отнимет

любовь мою, что под березой.

И если счастье ляжет прорубью,

когда все вроде несерьезно,

я отойду, я лишь попробую,

судьба моя, что под березой.

Неуязвимей нет солдата,

а жизнь нужна – бери, безносая,

с тобою щедр я, как Создатель.

Вторая жизнь есть под березою.



* * *

Меж нами пустыня секунд.

Песчинки лица секут.

Если из глаз просочится

твоя слеза – потечет

в Шинданд, чтобы песчинка

в мой не попала зрачок.

Если кружку с водой

рука не сумела сдержать –

ты утолила глотком

меня в полуденный жар.

И не хватит песку

рассечь любимые очи...

Наша пустыня секунд

тает в ладонях дочери.



* * *

Большому кораблю – большое плаванье.

Большой любви – большие испытания...

Я вспоминаю, как ты горько плакала,

моею болью до бессилья испитая.

Был болен день тогда желтушной вербою

и зеркало свое кривило личико.

Не угадать, что будет. Только верую –

разлука вылечит любовь. Разлука вылечит.

Пусть стали дни темнее, стали тише.

Бездарнее, как давняя привычка –

любовь в разлуке так спасенье ищет.

Любовь в разлуке всех разлук превыше.



* * *

К земле родной, что не сказать

до забытья, до слез прижаться.

Родник зацеловать – глаза в глаза.

Мир полон пчел, любви и жатвы.

И перейти, как в детстве, поле,

осоты сотнями круша...

Святой тоской по дому болен.

Пусть ей очистится душа.



Сердце Матросова

Когда я увидел поле

и дзоты, травой заросшие,

мне показалось – я понял

сердце Матросова.

Когда рассветную синь

спалил пулеметный огонь,

он понял: себя спасти –

это спасти собой.

Но пули пылью осели,

гранаты впустую рвались...

Взорвать свое сердце –

это, поистине, риск.

Сердце стучало чаще,

и дзот захлебнулся в агонии...

Не путай риск и отчаянье.

У риска сухие ладони.



* * *

Эти горы, как шея буйвола,

в жирных складках, до блеска вычищенные.

А над ними – ветрища буйные –

бычий дух, мясниками выпущенный.

И рыжайшие эти метели

проникают до сердца, до клетки.

Если есть на свете материя,

то она – песок этот клейкий...

Ночь упала печной заслонкой.

Руку вытянул – в саже испачкался.

Эй, пустыня, что жалобно стонешь?

Красоте приходишься падчерицей.

Стонешь ты от женского страха,

увидав, как шевелится серый.

Это бык встает, шеей встряхивает,

и глядит с тоскою на север.



* * *

Я загадаю на звезду Полярную.

Она живет над нашею поляною.

За тыщи верст в ней отражение

моей любимой самой женщины.

Она сейчас расчесывает волосы,

с лицом крестьянки из далекой волости,

с войны, ей непонятной, мужа ждущая...

Горит звезда Полярная и жгучая.

Горит звезда Полярная, загаданная,

и луч – рукой из рукава закатанного –

дотронулся до лба моей дочурки:

здорова ли? А спит как чутко...

Любимая, с тобою мы полярны,

но тянется душа к душе краями раны.

Что сводит твои губы: крик иль кашель?

Сожми их крепче в шрамик встречи нашей.



* * *

Здесь Ковш подвешен вверх тормашками

и из него течет ночное небо.

Вы, усыпив пораньше Машеньку,

звезду поймайте в штору-невод.

Пусть это небо будет ваше.

Отдайте свои мысли небесам.

Суровой ниткою звезды упавшей

моя душа пришита к вам.



Наверное, стихи повторяют друг друга. Но ведь, кто о чем думает...»




30.10.1985

«...Здесь все нормально. Немножко шумно, но, в общем, жить можно. Вот стихи:



Афганская ночь

Ночь по закоулкам строит рожи.

Бродят тени – постненькие пасынки.

Звезды не мигают настороженно

на прицеле.

На прицеле у опасности.

Слит с плечом моим ремень Калашникова.

Я есть продолжение курка.

А в России моя дочь калачиком

у жены уснула на руках.

А в России ночь живет для любящих,

свежим ветром затыкает щелочки,

лягушатами ныряют звезды в лужицы

на обочинах дорог проселочных.

…....................................................

Чернота оскалилась разрывами,

дернулся суставом отсеченным месяц.

Как ты притворилась поразительно.

Стой!

Ни шагу, ночь!

На месте!

Твои тени неспроста здесь околачиваются,

завернувшись в ветер, будто в рубище.

Слит с плечом моим ремень Калашникова,

чтоб в России ночь жила для любящих.



* * *

Любимая, а мне открылась истина,

что время сдается безнадёжно.

Секунды от него сбегают истово

на тонких и прозрачных ножках.

Что схожи понедельники и пятницы,

впадая в беспамятство разлуки.

Что если Время выдохлось и пятится,

то это значит ближе наши руки.

И что длиннее поцелуй прощальный

прощаний всех и всех разлук.

Что нет на свете горя и печали,

есть ожиданье глаз твоих и губ.

И никогда не вспомнит о смирении

посаженная в клетки клеток кровь,

ведь мы живем в особом измерении,

где властвуют Разлука и Любовь.

…........................................................

Ты спишь сейчас пружиною развернутой,

в которой днем таилась красота.

Разлуке неуютны грудь твоя и бедра.

Ты крепко спи. Я сон тебе послал.

На цыпочках – тебя тревожить жалко,

по комнате прошел мой сон разутый...

Луна болит ладошкою прижатой.

Об этом знают лишь влюбленные в Разлуке.



* * *

Пустыня – воплощенная печаль.

Соль выступает по твоим плечам.

Хрипишь, надсаженная, безголосая.

Мулатка. Старая невольница.

А там, где пристальный арык – сечёной раною,

(а этой раны нет в мире выше)

застыл «афганец» ушною раковиною.

Вот так над телом: «Еще дышит?»



Призывники

Поезд дунул, как на палец обожженный.

Наш маршрут известный и кратчайший.

Попрощались – кто с невестами, кто с женами,

кто с собой вчерашним попрощался.

«Понимаешь, едем!

Понимаешь, едем!

Долгие прощанья на черта нам!»

Сутки высохли в пути недельном,

приняли вагона очертанья.

Только по ночам в распахнутые окна

просятся, отставшие от поезда,

поцелуй прощальный и, немного окая,

«Почему призналась ты мне поздно?»

Просится несказанное: «Мама,

я твой сын. В том счастье и удача...»

Поезд

сбавил

ход

на малый,

а слова те

дальше,

дальше,

дальше.



* * *

«Афганец!»

Спасайтесь, святые!

(Ни облачка в небе, ни тучи.)

Шурупом ввинтился в пустыню,

надавленный дланью могучей.

Внутри его сор, как исподнее

засони, пожаром поднятого.

Он с ним проносится по небу,

сверкая желтыми пятками.

Воистину, небо с землею

смешал своей лапищей смуглой.

Воистину, грех и святое

царит в очистительной смуте.

Сюда, «Афганец», подите.

Шныряйте в клетке из ребер.

Какой беспорядок здесь дикий,

какой порядок здесь робкий.

Сюда, «Афганец», шуруйте.

Подергайте нервы, как вымя...

Я чувствую, как пришурупил

руку мою, но не вымел».



7.11.1985

«...Ей-богу, не знаю, чему больше рад: моей публикации или Вашим стихам. Представьте, за полгода впервые подержать в руках настоящие стихи!.. А мне вот вам ответить нечем. Стихи у меня редки, как в навозе жемчуг... Да, и еще, Иосиф Давидович, не обязательно меня печатать (хотя это приятно, черт возьми!). Итак слишком часто. Уж не из-за того ли, что я здесь служу? Так я ведь ремонтник. Не герой... А вот и верлибр. Теперь я понимаю, почему вы мне советуете писать и свободным стихом. Вот где полнота выражения. Не надо залазить в тесную одёжу рифмы.



* * *

Ворона обронила свое карканье.

Скобой железной оно падает на сердце…

Как долго падает.

Рассвет уж скоро,

а я все жду, когда проколет сердце...

И будет день. И будет это небо.

Я в нем живу – внутри большого глаза.

Но слеп тот глаз.

Я думал: голубое –

цвет нежности. А это цвет обмана.

И я кричу.

Давно.

Хоть только начал.

Себя не слышу,

будто бы родник

течет, журчит, себя не слыша.

Все думают: родник не знает жажды.

О, сколько преклонений помнит он:

сначала жадно пьют,

а после моют ноги.

Кричит родник.

Как пересохло горло.

Я вспомнил дом.

Я позабыл обиды.

Ворона обронила свое карканье.

Оно ей стало, видимо, ненужным.

Когда хотим избавиться от боли –

кусаем локти.

Чаще – ближних.

А мой родник течет в самом себе.

Он не тщеславен.

Он мечтатель…

Полощет ива

голубые

косы.

А глубину его страждущий познает».




13.12.1985

«...У меня все в порядке. Ничего особенного нет (хотя при встрече, наверное, многое рассказать сумею)... Стихи идут редко. Это дома за ночь мог настрочить полдюжины. А тут в некоторые месяцы – ни одного. Придет строчка, «перевариваю» ее по месяцу-полтора. Тупею, видимо. Вся надежда на библиотеку, которая, как ресторан «Башкортостан», все реформируется, улучшается, совершенствуется...



Этюд оттуда

Телеграфный столб,

будто хобот.

Только что он трубит:

боль иль хохот?

Что тебе, Мать-слониха?

Уже ночь,

ты б утихла...

Это взрывы вдали?

Иль песок из-под стоп?

Я спрошу у земли...

Тихо.

Ночь.

Сбитый столб.



Прощание

Ты слышишь:

в слове снег таится нежность.

Касанье влажное ресниц

в его полете.

Лежит Земля,

как женщина-заснеженка,

храня тепло между лопаток лога.

Тебя в ней вижу спящей.

Землю не тревожьте.

Она устала журавлиным клином.

...А утром

небеса протрешь ты,

по льду ударишь.

Жизнь тебя окликнет.



Журавли

Дождь по пустыне сеет,

образует краткие кратеры.

А по небу,

по струнам,

по сердцу

курлычут кураи крылатые.

Родные!

С севера!

С севера!

Ах, как вас ветрами рассеяло,

морщинкой по лику небесному.

Вы тоже простились с Россиею.



Но в ночь, улетая из вечера,

собрались в знакомую стаю.

Желанный мой наконечник

так сладко сердце пронзает.



Не наша песня

И ночь придет.

И будет с ней

твоя тоска с печалью.

Но опомнись:

по-прежнему рожденьем

пахнет снег,

хоть это и не наша полночь.

И тело обнаженное зимы

округло и податливо лежит,

и кто-то любит.

Пусть не мы.

Но в мире стало меньше лжи.

И кто-то плачет.

От счастья иль обиды,

что ночь –

уже отрезанный ломоть.

Но слезы для того,

чтоб дальше видеть.

Поплачь и ты,

как я иду домой.



* * *

Разглядеть бы сквозь воду мутную

(взвесь часов и дней бы рассеялась),

как приду я к тебе –

утренней,

обниму тебя –

предрассветную.

А сейчас нас с тобою нету.

Мы с тобою – вчера.

Вчера.

Ты поднимешь глаза к небу.

Небо видит –

земля черна.

Я дотронусь рукою до деревца,

сожму крепко:

к голому – голое –

сбросит листья,

будто разденется:

беспощадный ветер.

Как холодно.

Каплет дождь.

На дождинку – по нерву.

Нервный дождь песок прожигает.

Нас с тобою

сейчас

нету!

Растворились в дожде ожиданья.

Но к друг другу

сочимся отчаянно,

где-то рядом течем.

Впасть не можем.

Это наше Вчера не кончается.

В нем сегодня сокрыто,

как в ножнах.



* * *

Я души еще мало выплакал,

но спою о тебе, Россия.

Ты меня у безвременья выкупила

голубым колокольцем росинок.



Это только в России до свету,

чиркнув спичкою, будто блесной,

гениальным и древним свитком

зажигают печь – берестой.



Всем поможет.

Стихами и силою,

даже если в ответ видит нож.

Начинается там Россия,

где кончаются злоба и ночь.



Это только Россия способна

кровь свою пустить для пустыни...

Трет глаза ребенок спросонья:

«Небо красное.

Его укусили?»



Передавайте поклон от меня Вашей семье, Вилю Гумерову! Помню, как он один раз меня распекал в редакции, что даже не понравился. Потом изменил свое мнение. Жаль, что мало его знаю. По-моему, он хороший человек».



Стихи Александра БАННИКОВА

Продолжение следует…

ПРЕДЫДУЩИЕ ЧАСТИ
Красная, кровавая строка. Часть первая
Автор:Иосиф ГАЛЬПЕРИН
книга

Иосиф Гальперин о поэте Александре Банникове (ч.1)

Дело даже не в том, что Саша Банников был самобытным талантливым поэтом, одним из самых ярких в Башкирии. Главное – его жизнь и судьба, пользуясь словосочетанием Василия Гроссмана, обеспечили его слову, как золото – бумажным деньгам, неколебимую ценность. Потому что он был одинаково честен и в жизни, и в литературе, оставаясь думающим, переживающим человеком наедине и с очень малой, деревенской, родиной, и с очень страшной войной.



1.

Меньше всего он был похож на начинающего. А больше всего – на молодого Маяковского, так же выделялся из любой толпы, тем более гуманитарной, крепкой статью, твердостью красивого лица и независимостью.

В литобъединение при «Ленинце» он попал из пединститута, в институт – из Караидельского, полутаежного, района, а личностью стал, наверное, при рождении. Даже родители-учителя мало что изменили, скорее – добавили, чего уж говорить о слабых педагогических попытках остальных встречных. Нет, он, конечно, слушал мнения о своих стихах (или своем поведении), но выводы делал сам и чаще всего не те, к которым его склоняли рецензенты его жизни и творчества.

Этим он был похож на другого студента пединститута, которого тоже посылала ко мне в «Ленинец» институтский культуртрегер Лена Федотова. На Юру Шевчука. Но Шевчук сразу понял, что его рок-поэзия – дело отдельное от прочей литературы и ходить к нам перестал, а Саша нашел в нас свою компанию.

Нежный (потому что чистый, ясный), мятежный (потому что независимый), Саша Банников бросался в глаза. А стихами сразу заинтересовал и меня, как штатного сотрудника газеты, и Рамиля Гарафовича Хакимова, ведущего нашего лито. Он даже похож был чем-то на Гарафыча, когда-то, лет за двадцать пять до того написавшего: «Я упрямый – ну и что же, я корявый – ну и что ж! Хочешь, вырежу из кожи, из своей дубленой кожи заготовки для подошв!». Похож открытостью таланта и откровенной ориентацией на футуристические ритмы. Крупностью фигуры – во всех смыслах этих слов. А еще было в Саше какое-то напряжение, я не выдумываю задним числом, – вроде готовности к трагедии. Дело не только в человеческом размахе, а в постоянном споре (тоже вид гармонии), вызове, почти надрыве – даже в счастливые минуты, в радостных стихах. Маяковский!

Все так, но время другое – не обещавшее освобождения энергии в революционном выхлопе. Банников вырос при застое и воспринимал его как тяжелую данность. Отсюда, кроме прочего, и питался трагичностью его характер. Этим Саша отличался не только от Хакимова, которого я помнил в его простецких сатиновых шароварах, играющим в волейбол во дворе редакции, где он, между прочим, служил заместителем главного, Банников отличался и от нашего поколения (Эдуард Смирнов, Слава Сиваков, Стас Шалухин, Николай Грахов), чуть-чуть коснувшегося шестидесятых, иллюзорных, но не тяжелых.

И война у Саши оказалась не такой, как у Маяковского (хотя тот не воевал, но переживал всерьез). Не огромная до жути Мировая, а тягостная, мелкая, подлая. И такая же дикая своей бессмысленностью. Афганская.


Иван Жданов
Но говорили мы с ним чаще не о Маяковском, а о Жданове. Во-первых, двадцатилетний Саша, мне показалось, был близок к поэтике когдатошнего, двадцатилетнего Ивана, мог развиваться, усваивая его, уже тогда несомненные, достижения: многомерность образов, их единство, близость к народным, глубинным, а не пряничным корням русского языка. Во-вторых, об Иване Жданове я все время вспоминал на занятиях литобъединения, приводя пример развивающейся неофициальной литературы. В-третьих, Саша и по судьбе, по внутреннему облику напоминал мне друга, который приехал учиться в Москву от такой же, примерно, сопки, что и Банников, только алтайской. Кроме прочего, для меня лично постоянная апелляция к Ивану, поверка его уровнем тех произведений и авторов, которые возникали рядом, была способом не опуститься до провинциального умиления.

Нет уфимской поэзии! Как нет барнаульской. Есть творчество поэтов, живущих на Алтае (Жданов) или в Башкирии (те же Смирнов, Грахов, Шалухин или молодой тогда Айрат Еникеев). Место проживания, его климат, даже биоценоз могут и должны влиять на поэтические образы, могут сближать авторов, живущих рядом, как и фольклор. Но это не должно сказываться на уровне! По крайней мере, на уровне притязаний.

Ивана Жданова тогда только начинали печатать, я знакомил ребят с его стихами не из книжек, а из писем. Сейчас они лежат в моем архиве в папке, соседней с той, где хранятся письма Александра Банникова. Переписываться особенно интенсивно мы начали, когда Сашу отправили в Афган.

Попал он туда, если память не изменяет, после ухода с дневного отделения по семейным обстоятельствам (женился, надо кормить семью, да и вообще не хотелось сидеть за партой; демобилизовавшись, восстановился). Я ему сопереживал, пережив ранее подобное. Но я-то до диплома в армию не попал и в мое время не было открытой войны! В общем, когда Саша прибежал ко мне с призывного пункта (пару кварталов по Революционной от моего дома), я мог ему только сочувствовать, а посоветовать – не решился.


Что сказать? Что война эта, куда его наверняка отправят, – преступна? Думаю, он этого не понимал, о политике мы с ним не говорили. Не мог я «раскрывать глаза», его толкать на сопротивление государственной силе, оставаясь, к тому же, сам в относительной безопасности. Но своего отношения к войне не скрыл. Не получалось и придумывать какие-нибудь значимые хитрости, чтобы Саша мог избежать «выполнения интернационального долга», поскольку рисковые советы со стороны старшего товарища, не рискующего ничем, дурно пахнут. В общем, посидели мы с ним – и он побежал, пока не хватились, прыгать через забор призывного пункта, искать свою команду...

Итак, письма. Буду их цитировать, не сверяя с публикациями стихов в периодике и книгах, приводить тот текст, который приходил ко мне в конвертах с марками (поначалу и в конце) и без марок (больше всего). С марками – из Караидельского района, без них – с полевой почты.



2.

18.07.1984 г.

«...После наших разговоров долго не писал. Видимо, они оказались очень полезными для меня.

У меня вопрос о ритме. Наше время – время дисгармонии и аритмии. Искусство – отображение реальности. Может и в стихах нужна аритмия?

В прошлый раз вы называли книги о стихосложении и пр. Хорошие книги. Но я названия их, конечно, не запомнил.

Прочитал Вашего Вознесенского. Понравилось меньше стихов, чем я ожидал. Неужели я такой внушаемый?

Все больше и больше убеждаюсь, что народ (наверное, слишком обобщил – люди) читает мало стихов. Наверное, на каждого человека-поэта по 0,5 человека-слушателя. А мне охота читать. Пусть плохие.

Неужели поэт бездарнее маляра. Маляр покрасит забор – все увидят.

Когда печатнули мой стишок, все спрашивали: «Сколько получил?» Когда говорил, что нисколько, то уважение, которое было в глазах, сразу же пропадало. Как выяснилось, они его не читали. Ну ладно я. Мой чёрт со мной. С кем-то (и с неглупым) заикнулся об А. Ахматовой, он меня переспросил: «Это которая в РОНО работает?».

...Может быть Слава (кажется, так звали рыжего и худого поэта, который хотел прочитать мою тетрадку) напишет мне хоть что-то? (Слава – очевидно Сиваков. – И.Г.) Ведь нехорошо бросать человека в пустыне (а также в воде, в воздухе и пр.)

Стихотворение, которое я подарил себе на именины

На ночь закрываются маки,

как зашивают раны.

Выходят молиться монахи,

горбы, как ранцы.



Схимники не любят маков –

все цветы от лукавого.

Чешут лысые маковки –

пустоши локальные.



Старцы, снимите ранцы,

добычу злую.

Коснуться вас утром рано

ангелов поцелуи».



20.03.1985

«Спасибо большое за публикацию моих стишков. Разыскал их только в середине марта. Как назло, этой газеты не было в школе, в районной библиотеке. Нашел в райкоме.

Интересная разрядка получилась в «Звездах»: «...Звезда упала. Не моя ли?» У меня так не было, но все равно хорошо.

Не подумайте, что я злоупотребляю вашей дружбой и хочу снова увидеть напечатанными эти стихи. Просто знаю, что их прочитают, а одно это – хорошо.



* * *

Как облака мы кочевые,

дожди – все наши сбережения.

Проплыл раскрашенными кучевыми

храм Василия Блаженного.

Как луч, притянутый Москвою,

золото луковок лакал!

Мы в поездах живем водою,

как делают все облака.



* * *

Сигарету в пепельнице

от злобы комкаю.

Пепел перепелом

летит по комнате.

Штора из тюли,

под нею тряпичная.

Стаею тюлек

свет в них трепещется.

Вырублю радио,

соперника будто.

С нездоровой радостью

лягу обутый.

Посуда вчерашняя

на столе, как кокошник.

Приедешь и скажешь:

– Без меня ты не сможешь.



* * *

Я кострище запалять не буду

и не вскипячу журчанье родника.

Я взлечу

и плюхнусь в груду

мелкого пихтовика.

Небо в вечном,

как само,

деянии.

Это кажется, что небо спит.

Будто бы в цыганском одеяле

лоскутки цветные птиц.

Но глаза обмечет злобным жаром:

как кощунственно подснежник робкий

на макушку натянул фуражку

водочной пробки.



* * *

В комнате пепел

стихов и окурков.

Под пеплом Помпея.

Откопаю утром.



* * *

Окончился и этот день.

Закат затягивается раной от пореза.

Прохожие отбрасывают тень,

как мост средневековый

крепость.

Мост от мужчины,

мост от женщины.

Вдруг за мостом идет самосожжение.

Своя душа, как инквизиторский костер.

Выздоровлением кончается болезнь.

Дорога к дому кончилась дверями.

И по дверям тень вверх полезла

на небо.

Так раньше уверяли.

P.S. Это стихотворение я назвал цветасто – «Религия одиночества».



* * *

Любовь – это осень нежности.

Время зрелого сада.

Под плодами конечные

ветки согнулись, как складень.

Освободившись,

хлестнут по лицу,

умиленно дрожа.

Оставим земле падалицу,

как дань за урожай.

Ты спи, моя близкая, спи.

Это метель носится,

корчуя петлею стволы.

Ты спи.

До будущей осени.



* * *

Оставьте заботы и помыслы грешные.

Прислушайтесь к сердцу.

Оно не напрасно

гоняет кровь в жилах мятой черешнею

и косточкой будто

тонко царапает.

Луна к себе тянет весеннею лужей.

О полнолуние,

с тобой нету сладу.

В трубе ветер кашляет,

вечно простуженный.

А вы не забыли впустить в дом собаку?

А вы не забыли впустить одиночество?

Быстрее, быстрее,

мороз покрепчал.

Ночь отсекает минутой отточенной

двенадцатый час.

Двенадцатый час.

А вы не забыли впустить безрассудство?

(Засомневаетесь – утром прогоните.)

Не допускайте пустую посуду

и полнолунием наполните комнату.

Луны попытайтесь коснуться ресницами

и желтый ледок начнет тихо таять.

А вы не забыли в себе очевидца

чудес, превращений, рождения тайны?

Оставьте заботы, забудьте о смысле,

вкусите сомнительной сладости всласть.

Смотрите!

Смотрите.

Смотрите.

Луна вам кивнула.

Луна увидела вас.



И обогнать не может тополь

На сердце угнездилась тревога,

как будто бы грачиные наросты

догнали тополь одноногий,

иль тополь сдался им нарочно?

Там, где встает утрами солнце,

темным-темно,

как будто только

грачи поднялись стаей в воздух

и обогнать не могут тополь.

Пустая улица на сердце,

но только кто это там топает?

Оторванным карманом туча серая

висит, не обгоняя тополь.

Три капли пали на виски

и как занозки тонко токают.

Оторванный листок висит

и обогнать не может тополь.

И небо треснуло.

Пощелкивают

по лужам синие осколки.

Лист на щеке горит пощечиной,

но обогнать не может тополь.



* * *

Я не стал любить тебя спокойнее.

Чушь!

Хочешь, не касаясь подоконника

выпрыгну,

но вверх взлечу?

И в моем прыжке не будет риска…

От падения спасут твои глаза,

как слезу –

подставленные ресницы,

кисти слез –

виноградная лоза.

А хочешь – на ладони папироской,

линии судьбы кроша и мня,

имя начертаю твое острое:

«Л», «И», «Л»

и маленькое – «я»?

И тогда сквозь каждое касание,

рукопожатья и перчатки –

все прожжет,

на миг не угасая,

твое имя и моя печать».



стихи Александра БАННИКОВА

Продолжение следует…

Автор:Иосиф ГАЛЬПЕРИН
https://istokirb.ru/articles/literaturnik/2021-07-22/krasnaya-krovavaya-stroka-chast-pervaya-2428228
книга

Как написать жизнестроительные произведения

Книг об ужасах советской эпохи пруд пруди! Многие из них даже получили высокую государственную оценку, например, роман Яхиной про Зулейху. Так что никто не делал вида, будто ничего не было. Дело в том, что этой темой уже никого не всколыхнёшь! Времена хрущёвской оттепели и горбачёвской перестройки давно прошли. А какой нынче роман смог бы завладеть умами людей? О том, что делать, чтобы в России восторжествовали добро и справедливость? Если бы кто-то и написал что-либо похожее, это была бы та же утопия, что и роман Чернышевского. В слишком циничный век мы живём, чтобы верить в сказки! Да и такие планы по переустройству общества излагаются не в романах, а в программах политических партий (если они, конечно, реально политические). Прежде в обществе были люди, одержимые светлыми идеалами. В том числе это относится и к горячо вами ненавидимым революционерам-большевикам (кстати, правильно писать "раннебольшевиСТСКая"). Теперь большинству наших сограждан не до светлых идеалов - выжить бы! Словом, хоть в тюрьме, хоть на свободе - не напишется такая книга! А, впрочем, хотите - сочините роман про то, как у олигархов отобрали награбленные ими богатства, как чиновники и депутаты отправились восстанавливать разрушенное ими народное хозяйство, как тяжело больных детей стали лечить не за счёт собранных смс-ками денег, а за счёт государства, как пенсионеры, не зная, на что ещё потратить сбережения, стали путешествовать по всему миру! Ну и так далее, сочините - вы же писатель! Пусть и не роман, а повесть под названием "Последний сон Веры Павловны"! Но сначала крепко подумайте...

книга

Alina Pash «Среди лесов, унылых и заброшенных...» (О.Мандельштам, 1906)

«Этот текст, датированный 1906 годом, остался вне литературной судьбы поэта и не вошел ни в один его сборник. Это совсем юный Осип Мандельштам, пораженный революционными событиями в Латвии, где он жил в то время. Свои ощущения он выразил в нескольких строфах, которые на глубоком эмоциональном уровне откликнулись в моем сердце. Надеюсь, откликнутся и у вас», — говорит Alina Pash.
Кстати у меня откликнулась эта песня в статье в третьей части "Сохраним навсегда Мандельштама или Музыка возникает из поэзии! https://istokirb.ru/articles/grammofon-/2021-07-21/sohranim-navsegda-mandelshtama-ili-muzyka-voznikaet-iz-poezii-chast-tretya-2426765?utm_source=vk&utm_medium=social&utm_campaign=174563317
книга

ПОРОДИСТАЯ АЛЬПАКА

Культура социальных сетей
Не погладит тебя по голове,
Не скажет:
Какие у тебя мягкие и кудрявые
Волосы - ты породистая альпака!

Я - "породистая альпака"
Хорошее имя для панк-рок-группы.

Я - породистая альпака,
А не какая-нибудь овца.

И мы живые в реале
Шагаем ловить новые ритмы
К сцене ТЦ Башкортостан.

Культура социальных сетей
Не заменит настоящих людей.
книга

рабочая переписка с дитем "свободы слова"

Сейчас удаляла из облака папку с прозой одного человека. Все утро переписывалась с ним по поводу публикации

Здравствуйте, уважаемый А., З. сказала - вы вышли на связь и что вы не против публикации на безгонорарной основе
08:38
Как только начнем публиковать ваши вещи, буду присылать ссылки на сайт. До связи , сотрудник редакции газеты "Истоки" . Можете меня добавить и хотелось бы чтобы вы написали немного о себе и своем писательском пути.
08:59
Добрый день. Начнем с того, что я не понял, кто меня вам рекомендовал и какие мои рассказы вы собираетесь публиковать. Дело в том, что я вообще не пишу рассказов 😀
в 09:02
А можно вам по мессенджеру позвонить сейчас? вы с компа или с телефона отвечаете?
Вы отправили Сегодня в 09:06
Рассказ там один и три повести , наш главный редактор, он учился с вами и З. в институте. Ваши произведения мне предложила посмотреть З. Я посмотрела и дала почитать гл.реду.
в 09:06
Он вас помнит.
в 09:07
И решили с вами связаться.
в 09:08
A. в 09:09
Я не захожу с телефона, и на компе у меня нет гарнитуры, чтоб отвечать на голосовые вызовы. Пишите лучше тут.
Вы в 09:10
Вот связываюсь благодаря Зухре. Вчера с ней общалась по работе. И опять зашла речь о вас.
A. в 09:10
Перечисленные вами вещи были написаны еще в 80-90-е годы. Публикуйте, если хотите.
Вы в 09:11
А небольшую аннотацию дать о себе можете?
A. в 09:12
Ок, сейчас напишу.
Вы в 09:12
Спасибо. Кстати еще бы и фото ваше.
в 09:14
Можно Эпохи написания этих вещей. И да, будет редакторская правка , так как последний закон о цензуре очень жесток к СМИ.
в 09:16
Мы тут даже слово "проститутка" меняем на "женщину не отягощенную моралью"
в 09:17
Тут свыше нам дан список слов которые нельзя
в 09:18
Иллюстрации подбираем сами.
в 09:18
Или у вас есть иллюстративный материал?
Вы отправили Сегодня в 09:19
Недавно был казус с одним автором, пришлось перезаливать, так как он очнулся и возопил что у него есть свои иллюстрации.
Вы отправили Сегодня в 09:20
Обычно мы большие тексты разбиваем на части по 10-15 тыс знаков.
в 09:22
вот примерно так
A. в 09:28
Нет, если "будет редакторская правка", то лучше не надо, я не даю согласия 😀
Вы в 09:32
Хорошо , я вас услышала. Издания штрафуют нещадно, поэтому такие вещи у нас просто вынужденные. Но с детьми свободы печати начавшими писать в 90-е в изменившейся современности сложно достичь общего дзена. Поэтому я с вами и общаюсь предварительно.
Вы в 09:33
Было приятно познакомиться и с вами.

Вот такие они бескомпромиссные эти почти 60-летние люди Вещицы были интересные, как срез того времени. Но сакральная свобода на самовыражение с помощью табуированных слов тоже важна. Если б он хоть в своем аккаунте их публиковал, я дала бы ссылочки на оригинал. Но у него закрытый профиль в соцсетях. А произведения жалко никто не увидит и не прочтет , кроме избранной тусовки однокурсников. Да и ко мне его однокурсница обратилась, винт с архивными материалами чистила, что на новый комп переносить, что удалить. И ей грустно стало. Она сказала - "почему-то такие они закомплексованные и неуверенные в себе" , видимо у нее не один такой однокурсник. Ага, ежики колючками вовнутрь и наружу. Теперь у меня этот материал полежит и я через пару лет его удалю тоже, как удалила из редакционного облака. Будь у этого А. это где-то в свободном доступе, свой сайт или другие сетевые публикации , я бы рецензию написала. А так все бессмысленно. А вроде взрослый человек.
книга

Сегодня тоже 21 июля, прошло 10 лет.

Андрей Ханжин
21 июля, 2011
По вечерам и здесь бывает солнце –
в пробоину окна косым углом,
как донная вода, по стенам льется,
тенями наполняя мертвый дом.
По вечерам и здесь бывает тихо,
так тихо лишь за гранью бытия,
что слышно, как в земле растет гвоздика
и как сопротивляется земля.
В безмолвии такого отрешенья
я завожу с собою разговор
о выстреле и участи мишени,
которой я считался до сих пор.
Считался и не знал, что центр мира –
не яблоко, а пущенная в цель
стрела. И тетива стрелковой лиры
порезы оставляет на лице.
И правда не за жертвой – за убийцей.
Погибшие молчат, а палачи
о боге сочиняют небылицы
под вспышку человеческой свечи.
И это ложь – бессмертие в лохмотьях.
Бессмертие секирой золотой
свисает над хохочущею плотью,
за хохот уплатившей головой.
В безумии такого откровенья,
я сердца знак рисую на груди
и объявляю жизнь свою мишенью,
не суждено которую спасти.
Здесь тихо. Это смерть и майский вечер
подули на прощальную волну,
несущую растаявшие свечи
в лишенную раздумий глубину.
[info]khanjin_andrey
21 июля, 14:16
книга

"Желтое на желтом" Алексей Чугунов великолепная зарисовка о жаре

Жёлтое на жёлтом
Жара – говорите вы! Не продохнуть, якобы!.. Яичницу можно жарить на солнцепёке, в обязательном порядке – с сальцем и помидорками. И квинтэссенция чего-то изнывающего, хлюпающего. И да, пинты пота. Супрематизм в квадрате, то есть, в круге. Жёлтое – на жёлтом. И небо озолотилось, похоже. И видно, как сквозь бордовые шторы шатаются, будто пьяные, ветки вишни… или сакуры за окном, во дворе.
Пусть будет сакура – гораздо поэтичнее, забористее. И гордый сёгун, хотя нет, это где-то было… его пропустим! Ложечкой чайной стоит взмахнуть повыше, на два сантиметра выше обычного, изобразив некий пируэт. Ну, разумеется – жара! А я её боготворю, жару эту самую. В её первозданном виде, в её резкой безапелляционной форме, как иное бытие.

Вновь пошли, разбежались круги от центра в фарфоровой чашке, в чае с чабрецом: спиралевидные, синусоидные, и само собой – лживые. Ведь пару кубиков рафинада никто не кидал в чашку. Никто не подслащивал напиток. И он по своему температурному состоянию далеко не горячий и не тёплый. А тут жара! Пахнет дольками перезрелого лимона. Вы чувствуете? А лимона нет и не могло быть, так как жара! Пекло!

Кстати и аутентичные попугаи разговорились – сплетничают, сидя на жёрдочке, в клетке, на подоконнике. У стены-окна. Хрипят как старые виниловые пластинки. Трясут своими хвостами, взъерошенными гребнями как на дискотеке, на танцплощадке, в рок-клубе. Подпрыгивают. Хорошо бы ляпнуть им что-нибудь на птичьем языке. Авось приняли бы за свойского человека, то есть, за попугая. Но жара не позволит такого своеволия.

И всё-таки погодка какая-то вялотекущая и неосмысленная, перетекающая из одного привычного штампа в другой, в результате всё равно выходит целое кукурузное поле, которому нет конца и края. Там, на дворе, точнее, дальше двора, через тополиную просеку, через молчаливую и давно не журчащую речку-сон. И висит над речкой-рекой жёлтой грушей и жёлтым блином скомканный, спрессованный воздух. Иногда, если ему захочется, если вдумается, начинает лавировать потихонечку в сторону солнца… или наоборот подальше от него. Ветер-сирокко подскажет.


И всё-таки жара, чего нельзя не учитывать. Сумбур случается в извилинах долго думающих. И сакура машет руками-ветками за окном, или же вишня? И гордый сёгун, которого здесь нет, ехидно посмеивается, слушая скрипучие птичьи переливы, что сидят на жёрдочке, в клетке, на подоконнике. Птицы что-то там балаболят, ну да – сплетничают. И съесть бы пару перепелиных яиц, сваренных вкрутую. И разгоним, таким образом, сонливую хандру, избыточный катарсис. Уникальнейшее средство, прошу заметить. А она – хандра, и прочие психические унифицированные конфигурации наших ощущений, стало быть, имеют привычку заявляться именно в жаркий июль или июнь, в предосенний август? А какая, собственно, разница? Лето же! Самонадеянное, каноническое и жадное… Пыхнет жёлтым глазом, щёлкнет… ну, что там у него, и пошло-поехало. Градусники, которые висят на улице, взрываются на потеху… ну, кому там… чертовски весело. Вода в садовой бочке кипит. Асфальт плавится. Бетон тает как мороженое. Комары по ночам пикируют на жертву, как самолёты-истребители. Изящно! И празднично как на венецианском карнавале.

Эх, пойду-ка посижу в холодильнике. Но имейте в виду, жару, ту самую – летнюю… в общем, я в ней души не чаю. Но в данную минуту отдохну лучше в холодильнике.
https://istokirb.ru/articles/%D1%8E%D0%BC%D0%BE%D1%80/2021-07-21/zhyoltoe-na-zhyoltom-2427068

Автор: Алексей Чугунов
книга

О фильме "Жертвоприношение" Тарковского.

Егор Окунев "прогрессивный человек этот Апокалипсис приближает самостоятельно, заменив духовный мир на материальный. И весь технический прогресс идет к разрушению мира, как говорит Александр: «мы используем микроскоп, как дубинку». Просматривая книгу с изображениями икон, Александр говорит о том, что все это утрачено, а мы забыли, как молиться. И еще, люди разговаривают, воспроизводят километры слов, вытекающих в никуда, и это никак не помогает – ведь слова не производят действия. Застывшая стагнация Александра сейчас – это переход от актера (человек действия) к критику, который слишком много говорит, но ничего не делает"
https://istokirb.ru/articles/%D0%BA%D0%B8%D0%BD%D0%BE/2021-07-21/lyubimoe-kino-zhertvoprinoshenie-1986-g-2426801