galareana (galareana) wrote,
galareana
galareana

Чтение воспитывает аристократичность

https://pessimist-v.livejournal.com/136053.html

В сфере искусства это поколение, в отличие от предыдущего, тоже не преуспело. Рассудочность мешала обольщаться дешевым успехом, пустыня за спиной – подавляла.
Чтение и стало его главным делом. И все, что из этого чтения вытекало: примат мышления над практикой, игра слов и создание новых духовных комплексов, материальный аскетизм, дегероизация бытия, и в то же время попытка подняться над водкой.
Это была не столько реакция на застой, сколько на все застойное в его частных проявлениях, прежде всего на народ, всегда застойный и советский по определению. Русская вонь заставляла морщиться его европейский нос. Во многом, это было самое аристократическое поколение. С испорченным еще в школе характером.
Оно внезапно ощутило свою грамотность на фоне всеобщей безграмотности и обмороченности и то, что оно чужое на этом пиру жизни.
В связи с этим поколением и надо рассматривать Галковского, этого книгочея-ключаря, диванного теоретика – и поэтому циника, человека из подполья, презирающего халтуру и плохую игру и потому обиженного на сценарий.

Почему ему удается так убедительно щелкнуть Бердяева? Потому, что чувствуется, как он любил его раньше, как взахлеб читал, и потому знает. Он бьет Бердяева изнутри, совершенно по-бердяевски – заостряя взгляд на какой-нибудь частной, формальной нелепости, бросающей тень на весь критикуемый предмет.
Действительно, кто лучше поймет Россию: человек, у которого в детстве был собственный пони и коляска с лакеем или человек, у которого и есть, что пластилиновые муравьи и вешалка в школе, на которой он весь роман болтается?
Бердяев – самый литературствующий наш философ. Он кружится, кружится в дефинициях, пока не найдет самую яркую формулировку, не очень академичную, но зато очень "вкусную" для воображения. Именно в этом подражает ему Галковский.
Читая Галковского, прежде всего хочется читать или перечитывать других.

Русский – вообще для Галковского отправное понятие. Как можно любить Россию после того, что с нами было, скажем, в школе? Любовь к России начинается с литературы – это уже общее место: с березки, дачки, хмурых сосен. Вообще, единственный смысл, что мы родились здесь – в русском языке. Через язык мы любим Россию. Трудный язык, богатейший язык (и далее по Тургеневу...).
Галковский на все смотрит этими, очень русскими, глазами. Даже инопланетян он видит совершенно по-русски: вот угробят Землю просто ради забавы, с пьяных глаз: с ребятами посмеются, пивка попьют под Рахманинова (которого им американцы – вот же идиоты! – в ракете прислали).
Уже ясно, что Галковский выступает как эксперт по русским вопросам. "В интеллектуальном отношении русские слабенькие. Слабачки", – решает он. Лежа на диване он изрекает историко-культурологические максимы: что надо было делать Николаю I, Александру III, славянофилам, западникам. Как это они не разглядели того, что так очевидно Галковскому спустя полтора века?!
Это все такая простительная слабость: произвести задним числом инвентаризацию истории, чтобы получить после, хоть в воображении, что-нибудь приличное.
Поэтому копает глубоко, до самого XVIII века, разыскивает источник порчи. Впрочем, глубже не идет. То ли вовремя понял безнадежность такого умозрительного рытья, то ли материал у начетчика иссяк.
Галковский типичный начетчик, чтец-энтузиаст, мыслитель-самородок. Их, в общем, много на Руси таких. И всё копаются в истории, философии, всё им надо знать "зачем?". Современность их не устраивает. Она слишком "пространственно сложна", враждебна. То ли дело укрыться за пыльными полками, спокойно так побеседовать с друзьями: о Вечном и Бесконечном. И нас, дураков, просветить.
А ведь все историософские погружения Галковского какой-нибудь другой начетчик-догматик мог бы перечеркнуть одной цитатой из Лотмана: "Настоящее – это вспышка еще не развернувшегося смыслового пространства. Оно содержит в себе потенциально все возможности будущих путей развития. Важно подчеркнуть, что выбор одного из них не определяется ни законами причинности, ни вероятностью – в момент взрыва эти механизмы отключаются. Выбор будущего реализуется как случайность" ("Культура и взрыв", М. 92, стр. 28).
 Поэтому у него до сих пор ни одного русского писателя или философа-пессимиста. Из этого силлогизма ни Баратынский, ни Лермонтов, ни Тургенев – не писатели, не говоря о Блоке, Ходасевиче, Цветаевой... Или вот такое: "Русская культура возникла не несмотря на русское государство и даже не благодаря ему, а просто культура и была этим государством, частью этого государства". Что это такое? Как это съесть? Так что же: целое или часть? И все ведь из-за того, что Победоносцев любил Пушкина. Ну, а Черчилль любил рисовать. Значит ли это, что английская живопись – и есть Англия?
Полемист в нем, конечно, сильнее мыслителя
Tags: Дискурс, Хронотипы, интеллигенция, как рождается миф, критика, литература, русский язык, субличности, традиция, чтение, языковая личность
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments