July 25th, 2021

книга

Иосиф Гальперин о поэте Александре Банникове (ч.1)

Дело даже не в том, что Саша Банников был самобытным талантливым поэтом, одним из самых ярких в Башкирии. Главное – его жизнь и судьба, пользуясь словосочетанием Василия Гроссмана, обеспечили его слову, как золото – бумажным деньгам, неколебимую ценность. Потому что он был одинаково честен и в жизни, и в литературе, оставаясь думающим, переживающим человеком наедине и с очень малой, деревенской, родиной, и с очень страшной войной.



1.

Меньше всего он был похож на начинающего. А больше всего – на молодого Маяковского, так же выделялся из любой толпы, тем более гуманитарной, крепкой статью, твердостью красивого лица и независимостью.

В литобъединение при «Ленинце» он попал из пединститута, в институт – из Караидельского, полутаежного, района, а личностью стал, наверное, при рождении. Даже родители-учителя мало что изменили, скорее – добавили, чего уж говорить о слабых педагогических попытках остальных встречных. Нет, он, конечно, слушал мнения о своих стихах (или своем поведении), но выводы делал сам и чаще всего не те, к которым его склоняли рецензенты его жизни и творчества.

Этим он был похож на другого студента пединститута, которого тоже посылала ко мне в «Ленинец» институтский культуртрегер Лена Федотова. На Юру Шевчука. Но Шевчук сразу понял, что его рок-поэзия – дело отдельное от прочей литературы и ходить к нам перестал, а Саша нашел в нас свою компанию.

Нежный (потому что чистый, ясный), мятежный (потому что независимый), Саша Банников бросался в глаза. А стихами сразу заинтересовал и меня, как штатного сотрудника газеты, и Рамиля Гарафовича Хакимова, ведущего нашего лито. Он даже похож был чем-то на Гарафыча, когда-то, лет за двадцать пять до того написавшего: «Я упрямый – ну и что же, я корявый – ну и что ж! Хочешь, вырежу из кожи, из своей дубленой кожи заготовки для подошв!». Похож открытостью таланта и откровенной ориентацией на футуристические ритмы. Крупностью фигуры – во всех смыслах этих слов. А еще было в Саше какое-то напряжение, я не выдумываю задним числом, – вроде готовности к трагедии. Дело не только в человеческом размахе, а в постоянном споре (тоже вид гармонии), вызове, почти надрыве – даже в счастливые минуты, в радостных стихах. Маяковский!

Все так, но время другое – не обещавшее освобождения энергии в революционном выхлопе. Банников вырос при застое и воспринимал его как тяжелую данность. Отсюда, кроме прочего, и питался трагичностью его характер. Этим Саша отличался не только от Хакимова, которого я помнил в его простецких сатиновых шароварах, играющим в волейбол во дворе редакции, где он, между прочим, служил заместителем главного, Банников отличался и от нашего поколения (Эдуард Смирнов, Слава Сиваков, Стас Шалухин, Николай Грахов), чуть-чуть коснувшегося шестидесятых, иллюзорных, но не тяжелых.

И война у Саши оказалась не такой, как у Маяковского (хотя тот не воевал, но переживал всерьез). Не огромная до жути Мировая, а тягостная, мелкая, подлая. И такая же дикая своей бессмысленностью. Афганская.


Иван Жданов
Но говорили мы с ним чаще не о Маяковском, а о Жданове. Во-первых, двадцатилетний Саша, мне показалось, был близок к поэтике когдатошнего, двадцатилетнего Ивана, мог развиваться, усваивая его, уже тогда несомненные, достижения: многомерность образов, их единство, близость к народным, глубинным, а не пряничным корням русского языка. Во-вторых, об Иване Жданове я все время вспоминал на занятиях литобъединения, приводя пример развивающейся неофициальной литературы. В-третьих, Саша и по судьбе, по внутреннему облику напоминал мне друга, который приехал учиться в Москву от такой же, примерно, сопки, что и Банников, только алтайской. Кроме прочего, для меня лично постоянная апелляция к Ивану, поверка его уровнем тех произведений и авторов, которые возникали рядом, была способом не опуститься до провинциального умиления.

Нет уфимской поэзии! Как нет барнаульской. Есть творчество поэтов, живущих на Алтае (Жданов) или в Башкирии (те же Смирнов, Грахов, Шалухин или молодой тогда Айрат Еникеев). Место проживания, его климат, даже биоценоз могут и должны влиять на поэтические образы, могут сближать авторов, живущих рядом, как и фольклор. Но это не должно сказываться на уровне! По крайней мере, на уровне притязаний.

Ивана Жданова тогда только начинали печатать, я знакомил ребят с его стихами не из книжек, а из писем. Сейчас они лежат в моем архиве в папке, соседней с той, где хранятся письма Александра Банникова. Переписываться особенно интенсивно мы начали, когда Сашу отправили в Афган.

Попал он туда, если память не изменяет, после ухода с дневного отделения по семейным обстоятельствам (женился, надо кормить семью, да и вообще не хотелось сидеть за партой; демобилизовавшись, восстановился). Я ему сопереживал, пережив ранее подобное. Но я-то до диплома в армию не попал и в мое время не было открытой войны! В общем, когда Саша прибежал ко мне с призывного пункта (пару кварталов по Революционной от моего дома), я мог ему только сочувствовать, а посоветовать – не решился.


Что сказать? Что война эта, куда его наверняка отправят, – преступна? Думаю, он этого не понимал, о политике мы с ним не говорили. Не мог я «раскрывать глаза», его толкать на сопротивление государственной силе, оставаясь, к тому же, сам в относительной безопасности. Но своего отношения к войне не скрыл. Не получалось и придумывать какие-нибудь значимые хитрости, чтобы Саша мог избежать «выполнения интернационального долга», поскольку рисковые советы со стороны старшего товарища, не рискующего ничем, дурно пахнут. В общем, посидели мы с ним – и он побежал, пока не хватились, прыгать через забор призывного пункта, искать свою команду...

Итак, письма. Буду их цитировать, не сверяя с публикациями стихов в периодике и книгах, приводить тот текст, который приходил ко мне в конвертах с марками (поначалу и в конце) и без марок (больше всего). С марками – из Караидельского района, без них – с полевой почты.



2.

18.07.1984 г.

«...После наших разговоров долго не писал. Видимо, они оказались очень полезными для меня.

У меня вопрос о ритме. Наше время – время дисгармонии и аритмии. Искусство – отображение реальности. Может и в стихах нужна аритмия?

В прошлый раз вы называли книги о стихосложении и пр. Хорошие книги. Но я названия их, конечно, не запомнил.

Прочитал Вашего Вознесенского. Понравилось меньше стихов, чем я ожидал. Неужели я такой внушаемый?

Все больше и больше убеждаюсь, что народ (наверное, слишком обобщил – люди) читает мало стихов. Наверное, на каждого человека-поэта по 0,5 человека-слушателя. А мне охота читать. Пусть плохие.

Неужели поэт бездарнее маляра. Маляр покрасит забор – все увидят.

Когда печатнули мой стишок, все спрашивали: «Сколько получил?» Когда говорил, что нисколько, то уважение, которое было в глазах, сразу же пропадало. Как выяснилось, они его не читали. Ну ладно я. Мой чёрт со мной. С кем-то (и с неглупым) заикнулся об А. Ахматовой, он меня переспросил: «Это которая в РОНО работает?».

...Может быть Слава (кажется, так звали рыжего и худого поэта, который хотел прочитать мою тетрадку) напишет мне хоть что-то? (Слава – очевидно Сиваков. – И.Г.) Ведь нехорошо бросать человека в пустыне (а также в воде, в воздухе и пр.)

Стихотворение, которое я подарил себе на именины

На ночь закрываются маки,

как зашивают раны.

Выходят молиться монахи,

горбы, как ранцы.



Схимники не любят маков –

все цветы от лукавого.

Чешут лысые маковки –

пустоши локальные.



Старцы, снимите ранцы,

добычу злую.

Коснуться вас утром рано

ангелов поцелуи».



20.03.1985

«Спасибо большое за публикацию моих стишков. Разыскал их только в середине марта. Как назло, этой газеты не было в школе, в районной библиотеке. Нашел в райкоме.

Интересная разрядка получилась в «Звездах»: «...Звезда упала. Не моя ли?» У меня так не было, но все равно хорошо.

Не подумайте, что я злоупотребляю вашей дружбой и хочу снова увидеть напечатанными эти стихи. Просто знаю, что их прочитают, а одно это – хорошо.



* * *

Как облака мы кочевые,

дожди – все наши сбережения.

Проплыл раскрашенными кучевыми

храм Василия Блаженного.

Как луч, притянутый Москвою,

золото луковок лакал!

Мы в поездах живем водою,

как делают все облака.



* * *

Сигарету в пепельнице

от злобы комкаю.

Пепел перепелом

летит по комнате.

Штора из тюли,

под нею тряпичная.

Стаею тюлек

свет в них трепещется.

Вырублю радио,

соперника будто.

С нездоровой радостью

лягу обутый.

Посуда вчерашняя

на столе, как кокошник.

Приедешь и скажешь:

– Без меня ты не сможешь.



* * *

Я кострище запалять не буду

и не вскипячу журчанье родника.

Я взлечу

и плюхнусь в груду

мелкого пихтовика.

Небо в вечном,

как само,

деянии.

Это кажется, что небо спит.

Будто бы в цыганском одеяле

лоскутки цветные птиц.

Но глаза обмечет злобным жаром:

как кощунственно подснежник робкий

на макушку натянул фуражку

водочной пробки.



* * *

В комнате пепел

стихов и окурков.

Под пеплом Помпея.

Откопаю утром.



* * *

Окончился и этот день.

Закат затягивается раной от пореза.

Прохожие отбрасывают тень,

как мост средневековый

крепость.

Мост от мужчины,

мост от женщины.

Вдруг за мостом идет самосожжение.

Своя душа, как инквизиторский костер.

Выздоровлением кончается болезнь.

Дорога к дому кончилась дверями.

И по дверям тень вверх полезла

на небо.

Так раньше уверяли.

P.S. Это стихотворение я назвал цветасто – «Религия одиночества».



* * *

Любовь – это осень нежности.

Время зрелого сада.

Под плодами конечные

ветки согнулись, как складень.

Освободившись,

хлестнут по лицу,

умиленно дрожа.

Оставим земле падалицу,

как дань за урожай.

Ты спи, моя близкая, спи.

Это метель носится,

корчуя петлею стволы.

Ты спи.

До будущей осени.



* * *

Оставьте заботы и помыслы грешные.

Прислушайтесь к сердцу.

Оно не напрасно

гоняет кровь в жилах мятой черешнею

и косточкой будто

тонко царапает.

Луна к себе тянет весеннею лужей.

О полнолуние,

с тобой нету сладу.

В трубе ветер кашляет,

вечно простуженный.

А вы не забыли впустить в дом собаку?

А вы не забыли впустить одиночество?

Быстрее, быстрее,

мороз покрепчал.

Ночь отсекает минутой отточенной

двенадцатый час.

Двенадцатый час.

А вы не забыли впустить безрассудство?

(Засомневаетесь – утром прогоните.)

Не допускайте пустую посуду

и полнолунием наполните комнату.

Луны попытайтесь коснуться ресницами

и желтый ледок начнет тихо таять.

А вы не забыли в себе очевидца

чудес, превращений, рождения тайны?

Оставьте заботы, забудьте о смысле,

вкусите сомнительной сладости всласть.

Смотрите!

Смотрите.

Смотрите.

Луна вам кивнула.

Луна увидела вас.



И обогнать не может тополь

На сердце угнездилась тревога,

как будто бы грачиные наросты

догнали тополь одноногий,

иль тополь сдался им нарочно?

Там, где встает утрами солнце,

темным-темно,

как будто только

грачи поднялись стаей в воздух

и обогнать не могут тополь.

Пустая улица на сердце,

но только кто это там топает?

Оторванным карманом туча серая

висит, не обгоняя тополь.

Три капли пали на виски

и как занозки тонко токают.

Оторванный листок висит

и обогнать не может тополь.

И небо треснуло.

Пощелкивают

по лужам синие осколки.

Лист на щеке горит пощечиной,

но обогнать не может тополь.



* * *

Я не стал любить тебя спокойнее.

Чушь!

Хочешь, не касаясь подоконника

выпрыгну,

но вверх взлечу?

И в моем прыжке не будет риска…

От падения спасут твои глаза,

как слезу –

подставленные ресницы,

кисти слез –

виноградная лоза.

А хочешь – на ладони папироской,

линии судьбы кроша и мня,

имя начертаю твое острое:

«Л», «И», «Л»

и маленькое – «я»?

И тогда сквозь каждое касание,

рукопожатья и перчатки –

все прожжет,

на миг не угасая,

твое имя и моя печать».



стихи Александра БАННИКОВА

Продолжение следует…

Автор:Иосиф ГАЛЬПЕРИН
https://istokirb.ru/articles/literaturnik/2021-07-22/krasnaya-krovavaya-stroka-chast-pervaya-2428228
книга

Иосиф Гальперин о поэте Александре Банникове( ч.2)

8.09.1985

«...Служу я в Афганистане. В танковом полку. Бывает по-всякому... Насчет войны – здесь спокойнее, чем во многих местах... Боюсь, как бы мой детский лепет совсем не оборвался. Ведь для этого надо читать, писать, хотя бы думать... Вот мои стишки за 5 месяцев.



* * *

Дочь моя, ты под березой

снята фотографом заезжим...

Мы после с вами разберемся,

где смех, где слезы, где надежда.

Но только знаю, что отныне

боль проглочу и слюни розовые –

бессильно горе, не отнимет

любовь мою, что под березой.

И если счастье ляжет прорубью,

когда все вроде несерьезно,

я отойду, я лишь попробую,

судьба моя, что под березой.

Неуязвимей нет солдата,

а жизнь нужна – бери, безносая,

с тобою щедр я, как Создатель.

Вторая жизнь есть под березою.



* * *

Меж нами пустыня секунд.

Песчинки лица секут.

Если из глаз просочится

твоя слеза – потечет

в Шинданд, чтобы песчинка

в мой не попала зрачок.

Если кружку с водой

рука не сумела сдержать –

ты утолила глотком

меня в полуденный жар.

И не хватит песку

рассечь любимые очи...

Наша пустыня секунд

тает в ладонях дочери.



* * *

Большому кораблю – большое плаванье.

Большой любви – большие испытания...

Я вспоминаю, как ты горько плакала,

моею болью до бессилья испитая.

Был болен день тогда желтушной вербою

и зеркало свое кривило личико.

Не угадать, что будет. Только верую –

разлука вылечит любовь. Разлука вылечит.

Пусть стали дни темнее, стали тише.

Бездарнее, как давняя привычка –

любовь в разлуке так спасенье ищет.

Любовь в разлуке всех разлук превыше.



* * *

К земле родной, что не сказать

до забытья, до слез прижаться.

Родник зацеловать – глаза в глаза.

Мир полон пчел, любви и жатвы.

И перейти, как в детстве, поле,

осоты сотнями круша...

Святой тоской по дому болен.

Пусть ей очистится душа.



Сердце Матросова

Когда я увидел поле

и дзоты, травой заросшие,

мне показалось – я понял

сердце Матросова.

Когда рассветную синь

спалил пулеметный огонь,

он понял: себя спасти –

это спасти собой.

Но пули пылью осели,

гранаты впустую рвались...

Взорвать свое сердце –

это, поистине, риск.

Сердце стучало чаще,

и дзот захлебнулся в агонии...

Не путай риск и отчаянье.

У риска сухие ладони.



* * *

Эти горы, как шея буйвола,

в жирных складках, до блеска вычищенные.

А над ними – ветрища буйные –

бычий дух, мясниками выпущенный.

И рыжайшие эти метели

проникают до сердца, до клетки.

Если есть на свете материя,

то она – песок этот клейкий...

Ночь упала печной заслонкой.

Руку вытянул – в саже испачкался.

Эй, пустыня, что жалобно стонешь?

Красоте приходишься падчерицей.

Стонешь ты от женского страха,

увидав, как шевелится серый.

Это бык встает, шеей встряхивает,

и глядит с тоскою на север.



* * *

Я загадаю на звезду Полярную.

Она живет над нашею поляною.

За тыщи верст в ней отражение

моей любимой самой женщины.

Она сейчас расчесывает волосы,

с лицом крестьянки из далекой волости,

с войны, ей непонятной, мужа ждущая...

Горит звезда Полярная и жгучая.

Горит звезда Полярная, загаданная,

и луч – рукой из рукава закатанного –

дотронулся до лба моей дочурки:

здорова ли? А спит как чутко...

Любимая, с тобою мы полярны,

но тянется душа к душе краями раны.

Что сводит твои губы: крик иль кашель?

Сожми их крепче в шрамик встречи нашей.



* * *

Здесь Ковш подвешен вверх тормашками

и из него течет ночное небо.

Вы, усыпив пораньше Машеньку,

звезду поймайте в штору-невод.

Пусть это небо будет ваше.

Отдайте свои мысли небесам.

Суровой ниткою звезды упавшей

моя душа пришита к вам.



Наверное, стихи повторяют друг друга. Но ведь, кто о чем думает...»




30.10.1985

«...Здесь все нормально. Немножко шумно, но, в общем, жить можно. Вот стихи:



Афганская ночь

Ночь по закоулкам строит рожи.

Бродят тени – постненькие пасынки.

Звезды не мигают настороженно

на прицеле.

На прицеле у опасности.

Слит с плечом моим ремень Калашникова.

Я есть продолжение курка.

А в России моя дочь калачиком

у жены уснула на руках.

А в России ночь живет для любящих,

свежим ветром затыкает щелочки,

лягушатами ныряют звезды в лужицы

на обочинах дорог проселочных.

…....................................................

Чернота оскалилась разрывами,

дернулся суставом отсеченным месяц.

Как ты притворилась поразительно.

Стой!

Ни шагу, ночь!

На месте!

Твои тени неспроста здесь околачиваются,

завернувшись в ветер, будто в рубище.

Слит с плечом моим ремень Калашникова,

чтоб в России ночь жила для любящих.



* * *

Любимая, а мне открылась истина,

что время сдается безнадёжно.

Секунды от него сбегают истово

на тонких и прозрачных ножках.

Что схожи понедельники и пятницы,

впадая в беспамятство разлуки.

Что если Время выдохлось и пятится,

то это значит ближе наши руки.

И что длиннее поцелуй прощальный

прощаний всех и всех разлук.

Что нет на свете горя и печали,

есть ожиданье глаз твоих и губ.

И никогда не вспомнит о смирении

посаженная в клетки клеток кровь,

ведь мы живем в особом измерении,

где властвуют Разлука и Любовь.

…........................................................

Ты спишь сейчас пружиною развернутой,

в которой днем таилась красота.

Разлуке неуютны грудь твоя и бедра.

Ты крепко спи. Я сон тебе послал.

На цыпочках – тебя тревожить жалко,

по комнате прошел мой сон разутый...

Луна болит ладошкою прижатой.

Об этом знают лишь влюбленные в Разлуке.



* * *

Пустыня – воплощенная печаль.

Соль выступает по твоим плечам.

Хрипишь, надсаженная, безголосая.

Мулатка. Старая невольница.

А там, где пристальный арык – сечёной раною,

(а этой раны нет в мире выше)

застыл «афганец» ушною раковиною.

Вот так над телом: «Еще дышит?»



Призывники

Поезд дунул, как на палец обожженный.

Наш маршрут известный и кратчайший.

Попрощались – кто с невестами, кто с женами,

кто с собой вчерашним попрощался.

«Понимаешь, едем!

Понимаешь, едем!

Долгие прощанья на черта нам!»

Сутки высохли в пути недельном,

приняли вагона очертанья.

Только по ночам в распахнутые окна

просятся, отставшие от поезда,

поцелуй прощальный и, немного окая,

«Почему призналась ты мне поздно?»

Просится несказанное: «Мама,

я твой сын. В том счастье и удача...»

Поезд

сбавил

ход

на малый,

а слова те

дальше,

дальше,

дальше.



* * *

«Афганец!»

Спасайтесь, святые!

(Ни облачка в небе, ни тучи.)

Шурупом ввинтился в пустыню,

надавленный дланью могучей.

Внутри его сор, как исподнее

засони, пожаром поднятого.

Он с ним проносится по небу,

сверкая желтыми пятками.

Воистину, небо с землею

смешал своей лапищей смуглой.

Воистину, грех и святое

царит в очистительной смуте.

Сюда, «Афганец», подите.

Шныряйте в клетке из ребер.

Какой беспорядок здесь дикий,

какой порядок здесь робкий.

Сюда, «Афганец», шуруйте.

Подергайте нервы, как вымя...

Я чувствую, как пришурупил

руку мою, но не вымел».



7.11.1985

«...Ей-богу, не знаю, чему больше рад: моей публикации или Вашим стихам. Представьте, за полгода впервые подержать в руках настоящие стихи!.. А мне вот вам ответить нечем. Стихи у меня редки, как в навозе жемчуг... Да, и еще, Иосиф Давидович, не обязательно меня печатать (хотя это приятно, черт возьми!). Итак слишком часто. Уж не из-за того ли, что я здесь служу? Так я ведь ремонтник. Не герой... А вот и верлибр. Теперь я понимаю, почему вы мне советуете писать и свободным стихом. Вот где полнота выражения. Не надо залазить в тесную одёжу рифмы.



* * *

Ворона обронила свое карканье.

Скобой железной оно падает на сердце…

Как долго падает.

Рассвет уж скоро,

а я все жду, когда проколет сердце...

И будет день. И будет это небо.

Я в нем живу – внутри большого глаза.

Но слеп тот глаз.

Я думал: голубое –

цвет нежности. А это цвет обмана.

И я кричу.

Давно.

Хоть только начал.

Себя не слышу,

будто бы родник

течет, журчит, себя не слыша.

Все думают: родник не знает жажды.

О, сколько преклонений помнит он:

сначала жадно пьют,

а после моют ноги.

Кричит родник.

Как пересохло горло.

Я вспомнил дом.

Я позабыл обиды.

Ворона обронила свое карканье.

Оно ей стало, видимо, ненужным.

Когда хотим избавиться от боли –

кусаем локти.

Чаще – ближних.

А мой родник течет в самом себе.

Он не тщеславен.

Он мечтатель…

Полощет ива

голубые

косы.

А глубину его страждущий познает».




13.12.1985

«...У меня все в порядке. Ничего особенного нет (хотя при встрече, наверное, многое рассказать сумею)... Стихи идут редко. Это дома за ночь мог настрочить полдюжины. А тут в некоторые месяцы – ни одного. Придет строчка, «перевариваю» ее по месяцу-полтора. Тупею, видимо. Вся надежда на библиотеку, которая, как ресторан «Башкортостан», все реформируется, улучшается, совершенствуется...



Этюд оттуда

Телеграфный столб,

будто хобот.

Только что он трубит:

боль иль хохот?

Что тебе, Мать-слониха?

Уже ночь,

ты б утихла...

Это взрывы вдали?

Иль песок из-под стоп?

Я спрошу у земли...

Тихо.

Ночь.

Сбитый столб.



Прощание

Ты слышишь:

в слове снег таится нежность.

Касанье влажное ресниц

в его полете.

Лежит Земля,

как женщина-заснеженка,

храня тепло между лопаток лога.

Тебя в ней вижу спящей.

Землю не тревожьте.

Она устала журавлиным клином.

...А утром

небеса протрешь ты,

по льду ударишь.

Жизнь тебя окликнет.



Журавли

Дождь по пустыне сеет,

образует краткие кратеры.

А по небу,

по струнам,

по сердцу

курлычут кураи крылатые.

Родные!

С севера!

С севера!

Ах, как вас ветрами рассеяло,

морщинкой по лику небесному.

Вы тоже простились с Россиею.



Но в ночь, улетая из вечера,

собрались в знакомую стаю.

Желанный мой наконечник

так сладко сердце пронзает.



Не наша песня

И ночь придет.

И будет с ней

твоя тоска с печалью.

Но опомнись:

по-прежнему рожденьем

пахнет снег,

хоть это и не наша полночь.

И тело обнаженное зимы

округло и податливо лежит,

и кто-то любит.

Пусть не мы.

Но в мире стало меньше лжи.

И кто-то плачет.

От счастья иль обиды,

что ночь –

уже отрезанный ломоть.

Но слезы для того,

чтоб дальше видеть.

Поплачь и ты,

как я иду домой.



* * *

Разглядеть бы сквозь воду мутную

(взвесь часов и дней бы рассеялась),

как приду я к тебе –

утренней,

обниму тебя –

предрассветную.

А сейчас нас с тобою нету.

Мы с тобою – вчера.

Вчера.

Ты поднимешь глаза к небу.

Небо видит –

земля черна.

Я дотронусь рукою до деревца,

сожму крепко:

к голому – голое –

сбросит листья,

будто разденется:

беспощадный ветер.

Как холодно.

Каплет дождь.

На дождинку – по нерву.

Нервный дождь песок прожигает.

Нас с тобою

сейчас

нету!

Растворились в дожде ожиданья.

Но к друг другу

сочимся отчаянно,

где-то рядом течем.

Впасть не можем.

Это наше Вчера не кончается.

В нем сегодня сокрыто,

как в ножнах.



* * *

Я души еще мало выплакал,

но спою о тебе, Россия.

Ты меня у безвременья выкупила

голубым колокольцем росинок.



Это только в России до свету,

чиркнув спичкою, будто блесной,

гениальным и древним свитком

зажигают печь – берестой.



Всем поможет.

Стихами и силою,

даже если в ответ видит нож.

Начинается там Россия,

где кончаются злоба и ночь.



Это только Россия способна

кровь свою пустить для пустыни...

Трет глаза ребенок спросонья:

«Небо красное.

Его укусили?»



Передавайте поклон от меня Вашей семье, Вилю Гумерову! Помню, как он один раз меня распекал в редакции, что даже не понравился. Потом изменил свое мнение. Жаль, что мало его знаю. По-моему, он хороший человек».



Стихи Александра БАННИКОВА

Продолжение следует…

ПРЕДЫДУЩИЕ ЧАСТИ
Красная, кровавая строка. Часть первая
Автор:Иосиф ГАЛЬПЕРИН
книга

Пример каузального интеллекта: отрывок из фильма "Общество мертвых поэтов"

Каузальный (кто не знал, от английского слова cause - причина) интеллект - это, можно сказать, отношения с реальностью, Вселенной. Состоит из таких аспектов, как: способность влиять на реальность, если не можешь повлиять, то способность принять неизменяемые аспекты жизни и умение различать на что ты в состоянии повлиять, а на что - нет!
"Не думайте, что хотел бы сказать автор. Думайте, что сказали бы вы."
"Большинство людей проводят жизнь в тихом отчаянье". Как точно, несколько посылов, посыл номер один - материалисты сконцентрированные на мирских достижениях чаще всего живут в тихом отчаянии поскольку их мечты не сбываются,
посыл два - не надо гордиться своими достижениями и критиковать других потому что всегда найдется тот по сравнению с чьими достижениями твои ничтожны. Можно быть самодостаточной личностью, не будучи лидером. Лидер это тот кто ведёт за собой. Порой достаточно идти самому.


Если один видит лужу, а другой видит звезды кто видит правильно? Если автор хотел показать лужу, а вы увидели звезды можно ли вас считать невежей или видящей дальше чем автор? Я считаю что оба мнения имеют право быть. Просто они сделаны с разных точек зрения. Придерживаться какой то одной точки зрения, считать её правильной, потому что её придерживается большинство, по крайней мере это лишение человека мыслить самостоятельно тем самым превращая в послушную пешку. Как в любом творения есть замысел автора, а есть результат которые не всегда могут точно совпадать.. И чтобы получить более объективную оценку своему творению нужно услышать как можно больше субъективных мнений других людей с разных точек зрения. Например мне как автору данного комментария удалось ли передать смысл того что я хотел передать. Идеальным я свой ответ не считаю, но я старался. И я бы хотел услышать побольше непредвзятых мнений других людей и разных точек зрения.
Чтобы увидеть результат своего творения со стороны. Но это просто пример.

задача поставлена распознать лужу, к чему мои звёзды? Звёзды - это хорошо, да, имеет право быть. Вообще идеально увидеть и то и другое, но если весь контекст произведения исходя из лужи, глупо ставить звёзды в приоритет - это меняет кардинально смысл того, что автор пытался донести. Фишка в психологии навыка понять чужую колокольню, увидеть мир глазами другого, а не твердить из своей колокольни, мол, вон они звёзды ибо я так сказал - отлично, но задача не выполнена). Поймите, я не то чтобы ущемляю личное видение и мнение - нет! Просто подобные эссе учат мыслить шире, с точки зрения любого другого ( автора, истории, главного героя, второстепенного героя и т.д.), а не только с виду своего личного видения, основываясь на личном опыте и личном мире. Развитие - видеть мир под другим, чужим углом, таким образом можно многое понять и разширить границы восприятия.

А если моя задача или, скажем так, возможность показать этому человеку звёзды? Вдруг это и есть выход из его лужи, в которой он сидит? Вдруг это не я должна постигнуть глубину его лужи, а он должен научиться видеть звезды? Или всем надо стать серыми мышками, чтобы доказать не знаю кому "О да, как я вас понимаю!". Каждый из нас, повторяю - каждый! имеет право на свое видение и право его высказать. А иначе земля до сих пор была бы плоской)

пожалуйста, показывайте звёзды, раз уж вам так угодно. Но вряд ли комиссия вам даст медаль.
а троешники все молодцы, и дважды и трижды обнуляются и опять на плаву...
Правильно..
Оценивать надо не само мнение, как наши учителя это делали, а способ его изложения. То, как человек может это самое мнение грамотно и структурировано донести.

по моему первично : почувствовать помыслить. А уж потом отчитаться...изложить...написать....и все эти теле.....передачи и есть и-скаж-ения, пере-сказы, пере-писи и похоронили чуйку ин-ту-и-ци-ю.
книга

метатехнологический подход

Мало мне метамодерна, так еще и метатехнологии образовались
https://anlazz.livejournal.com/631407.html
Тем не менее, причина «нетранслируемости» разработок Макаренко была. И была она связана с базисом данной системы – с ее трудовой деятельностью. А точнее, не просто трудовой деятельностью, а трудовой деятельностью неотчужденной, захватывающей полный производственный цикл от планирования труда до потребления произведенной продукции. Именно подобная схема была присуща колонии имени Горького, и именно ее Макаренко буквальным образом «пробивал» в коммуне имени Дзержинского. В том смысле, что требовал поручение коммунарам не просто отдельных производственных операций – с этим-то в молодой Советской стране проблем не было – но отдельный завод.

Поскольку при выполнении «отдельных операций» в рамках общей обезличенной системы все образовательные особенности трудовой деятельность исчезают. Просто потому, что участники их становятся не полноценными «преобразователями Вселенной», проходящими весь цикл от возникновения замысла до окончательного воплощения его в жизнь, а тупыми исполнителями чужой воли, копающими от забора и до обеда. (Скажем, от пункта 1 в технологической карте до пункта 12.) И поэтому не должными знать ничего: по сути, даже читать документацию нет смысла – мастер скажет. А уж про то, что можно применять имеющиеся знания для изменения технологий – то есть, про тот самый метатехнологический подход – в подобном случае лучше даже не заикаться. (Для этого инженеры есть, недаром им деньги платят.)

В макаренковских коммунах же, наоборот, изобретательская деятельность была поставлена «на поток» начиная чуть ли не с самого начала: еще в колонии имени Горького существовал специальный изобретательский кружок. (Где еще до Альшулера и ТРИЗ пытались сформулировать принципы «программируемой» изобрететательской деятельности.) Да и помимо кружка вся деятельность коммунаров была пронизана принципом «поиска решений при отсутствии ресурсов». В коммуне им. Дзержинского же данная деятельность была развита и даже формализована: были введены соответствующие кружки – рационализаторский, «коммунарского станка» (!), «материального» (посвященного материаловедению!) и т.п. То есть, вовлечение учащихся в работу происходило по полной программе, причем с овладением ими рядом технических, а то и инженерных методик.

Надо ли говорить, что подростки, которые – например – изучают работу механических редукторов, будут смотреть на ту же физику или математику несколько по иному, нежели те, кто получает за учебу обезличенную оценку. А то, что подростки интересуются техникой – в общем-то, общеизвестно. Особенно если эта техника на порядок превосходит то, что можно наблюдать «за бортом» коммун, где пашут лошадью и ходят за водой с коромыслом. Поэтому с учебой у коммунаров проблем не было – количество тех же техников и инженеров, вышедших их коммун, было много выше среднего по стране.

То есть, проще говоря, основанием макаренковской педагогики было соединение учебы и сложного неотчужденного труда. Но именно это стало и главным препятствием к распространению его системы по стране. Поскольку понятно, что требование строительства современных заводов для каждой школы – как это было в коммуне им. Дзержинского – было для государства того времени невыполнимым. Оно, собственно, и коммуну после ухода Макаренко фактически уничтожило изъятием завода ФЭД – потому, что производство фотоаппаратов было на тот момент важнее, нежели воспитание трудных подростков. (Объективно важнее: приближалась война.) Да и вообще, на момент середины 1930 годов – когда беспризорность была уже побеждена, а «классическое образование» охватило все население страны – успешно решаемые педагогом проблемы уже не виделись критическими. (Ну да: пусть хоть 10% населения будут малообученными - для экономики того времени это некритично.)

То есть, забвение «мараренковской системы» было закономерным, поскольку она была слишком избыточной для периода, когда каждый станок рассматривался, как абсолютная ценность. (И выбор между выделением его на «образовательную цель» и включением в «нормальное» производство делался однозначно в пользу последнего.) Когда же станков стало «вдоволь», а вот в образовательной сфере начали намечаться первые проблемы – то есть, в 1970-1980 годах – о системе Макаренко стали постепенно вспоминать. Кстати, первые обращения к ней пошли еще в 1960 годы – в варианте т.н. «коммунарского движения» - но тогда это было, скорее, инициативой отдельных передовых педагогов. Которые увидели в коммунах способ ускорения движения советского общества к коммунизму. Но это, понятное дело, было недостаточным стимулом для формирования «общественного запроса». («Основное поколение» того времени – «поколение войны» – не видело причин для форсирования коммунизации общества, т.к. считало ее и так неизбежным.)

В 1970-1980 годах же стало понятным, что дальнейшее развитие образовательной системы не просто застопорилось, но что в ней начались крайне неприятные процессы, снижающие ее общественную ценность. Однако использовать достижения Макаренко не удалось и в этот раз, поскольку построить «полноценный завод» при школе оказалось еще менее возможным, нежели в 1930 годах. Дело в том, что современное производство на указанный период еще более усложнилось, а разделение труда – т.е., основа отчуждение – еще более повысилось. Итогом всего этого стала уже описанная выше ошибка – а именно, попытка включить обучаемых в «нормальную» производственную деятельность. Реализовывалось это по разному – например, через систему УПК. (Учебно-производственных комбинатов.) Впоследствии – во второй половине 1980 годов – к ним добавился еще и «общественно-полезный труд», включенный в образовательную программу.

Впрочем, результат данного «трудового обучения» был строго отрицательным: при невозможности охвата всего трудового процесса данные решения вели исключительно к росту отчужденности труда, и еще большей потере всевозможной мотивации учащихся. (Так проявляется диалектичность мира, когда «почти такое же решение», однако не имеющее некоей важной части, обыкновенно только усугубляет ситуацию.) То же самое ждало и иные способы применения «макаренковского учения» к имеющемуся образовательному процессу. В том смысле, что, будучи «выдраными» из единой системы, основанной на полном контроле обучаемых над своими действиями, они приводили, в лучшем случае, лишь к бесполезной растрате сил. В худшем же просто дискредитировали самого Макаренко, который к концу 1980 годов начал восприниматься исключительно, как элемент «ненавистного совка». (С приписыванием ему склонности к насилию, авторитаризма и прочих отрицательных качеств, в действительности отсутствующих.)

То есть, оказалось, что «макаренковскую систему» надо применять или целиком – но тогда она оказывается несовместимой с текущей структурой образования. (Еще раз: заводы для школ – это слишком радикальная идея даже для позднесоветских времен. Для современности же, понятное дело, это чистая и принципиально не реализуемая фантастика.) Или же не применять вообще. Разумеется, это не значит, что созданные великим педагогом конструкты не требуют «подгонки» и «подстройки» под современность – но эта «подгонка и подстройка» должна быть именно подгонкой и подстройкой, а не затрагивание базиса системы. Тем более, что в настоящий момент подобные вещи вполне доступны. А в будущем…

Но о будущем, понятное дело, надо говорить уже отдельно.