September 17th, 2019

Табуированные темы - романтическая любовь и Бог

https://www.colta.ru/articles/literature/22395-samoe-hladnokrovnoe-ubiystvo-priznanie-v-lyubvi

Нам вообще важен музейный сторителлинг, нам важно каждым аспектом нашей деятельности рассказывать историю, рассказывать про время, про рифмы времени, и для этого сплетаются литература, разговор о литературе, театр, выставочное пространство и социология культуры. Нам важно рассказывать про сегодняшний день, исследовать сегодняшний день.

Нам очень хочется взять эту рамку очень романтичного (как и любого ушедшего) времени и наложить на то, что происходит у нас вокруг. Это происходит абсолютно автоматически. Мы также натягиваем на себя рамку 90-х как романтическую. Речь о натягивании этого опыта и попытке себя через него понять. А оттепель вообще легко натягивается на сегодняшний день:
Мы живем в ситуации, когда вроде все можно, но на самом деле ничего нельзя. В этом двойном посыле у культуры отнимают революционный запал. Она вроде не запрещена, но в то же время угнетена, в том числе экономически.

Могут быть обстоятельства. И мы существуем в стране, где все состоит из обстоятельств, где мы каждый день делаем то, что нам не нравится. Я каждый день проживаю жизнь, которая мне не нравится. Мы выращены и рождены людьми, на 90% состоящими из насилия. Мы — продолжение этого насилия, полностью изнасилованы ими в детстве. И вся наша жизнь изначально сломана людьми, пережившими советский опыт. Единственное, как можно принять свою жизнь, — это вытеснить ее. Или отключить в себе нервы и…

Каретников: …пытаться интегрироваться. Жить внутренней жизнью. Или во внутренней эмиграции. И это разные вещи.

Данишевский: Пытаться делать просто свое дело, игнорируя боль в нервах и собственную внутреннюю реальность. Я не считаю, что у нашего поколения есть какой-либо выход. Все, с кем мы говорим, и все, о чем они пишут, ведут сражение со своей внутренней темнотой. И как можно делать что-то другое, я не знаю — я не существовал никогда в другой реальности, которая состоит из чего-либо помимо насилия. Поэтому у меня нет вопроса «Почему феминистки у вас в центре?» — потому что я лет в 12 увидел, как девочек е**т за гаражами и им ломают руки. «Почему насилие?» Я видел, как скинхеды убивали моих одноклассников. Какие могут быть вопросы?

Каретников: У меня не было детства с таким опытом, как у Ильи, напрямую таким, я не сталкивался со столь прямолинейным физическим насилием, но я все понимаю про метафизическое, психическое насилие — я учился в школе имени Гнесиных: при всей элитарности ничего более жесткого, хамского и унизительного придумать невозможно. Никакая элитарность не спасает от детской и подростковой жестокости. Я до сих пор чувствую свои руки метафизически сломанными. И больше никакой музыки…

Вот это другой уровень насилия — когда у человека есть дар высочайшего порядка и он продолжает жить с тем, как его уничтожают при жизни.

Подождите, но ведь культура же не только про насилие?

Данишевский: Нет, но мы говорим о стране, где каждый из нас держит себя за руку, чтобы не выступать насильником по отношению к ближнему. Это огромная духовная работа — не совершать насилия. В разных формах. В первую очередь — нефизического. Коммуникативное насилие, ментальное насилие, неприятие ответственности за собственную жизнь — тысячи форм насилия. Заниматься литературой — заклинательная форма самого себя, психотерапевтическая. Кажется, если мы поговорим об этом тысячу раз, наша жизнь изменится.

Данишевский: Я поймал себя на мысли, что сегодняшние культурные фигуры находятся в тени вот этого подцензурного поколения. Все наши силы брошены на то, чтобы исследовать эти фигуры и то, как эти процессы — восстановление абсолютной справедливости, с которым я согласен, — частично прячут от нас то, что делают современники. И вот это интересный момент. Для нас не существует времени, оно как бы должно настать в будущем. Но нам уже будет не нужно. То молчание растягивается вперед и обволакивает нас, и вокруг вот этого создан интеллигентский миф, который тоже репрессивен по отношению к нашему поколению. Нам как бы говорят, что наш культурный опыт не до конца релевантен.

— Будет ли он релевантен через какое-то время? Или же мы проживаем повторение?

Каретников: Будет, но нас уже не будет.

Каретников: Нет, потому что у моего поколения ровно такое же ощущение нереализованности, замолчанности и невозможности что-либо сделать. Все захвачено людьми на два поколения старше нас. Мы опоздали.

— Если всё вокруг — насилие, возможно ли счастье?

Данишевский: Конечно. Самое хладнокровное убийство — признание в любви. Насилие бывает прекрасно. Бог — это насилие.

— И «читать книги, чтобы совращать» (Ролан Барт).

Данишевский: Да-да. Вообще есть две интересные вещи. В современной культуре табуированы две темы: что такое романтическая любовь и что такое Бог.

Данишевский: Это дико интересная штука. С одной стороны, весь наш сексуальный опыт репрессирован. С другой, мы живем в мире, в котором ты можешь рассказать, как тебя во все щели, и это о'кей. А если расскажешь про опыт своей любви, ты ощутишь на себе давление. У нас нет современного языка для этого опыта. Ты не используешь ни одного откровенного слова, ты просто расскажешь свой нарратив. Будто это прием у терапевта.

Каретников: Почему-то в других обстоятельствах говорить о своих чувствах неприлично. А еще описание твоего религиозного опыта. Это две вещи, где тебе сразу скажут: «Ну всё, психотерапия. Гештальтист». Бог, любовь и насилие — самое живое и про сегодня. А остальное — энтропия.

Данишевский: Культура вообще про протест. Против сжевывающего быта, против усталости. Любая лирика — это протест и столкновение с бытовой реальностью. Культура — это всегда сражение за что угодно. Есть тысячи форм войны, и в рамках каждой нашей жизни проходит огромное количество фронтов. И возможность заниматься прямым политическим сражением — самый естественный способ. Довольно просто быть на митинге, но очень сложно победить собственную психику.

Двоемузница

Двоемузница, распиливая
Ампулы, захлебываюсь
Утренними стихами.
Они нескончаемым водопадом
Сглаживают ощущения
И мысли: за что
Мне эта бессмысленность?
Сердце поэта из
Стеклянных пробирок.
Какую из них
Разбили,
Чтобы обмакивать
В кровь перо.
Да и зачем это нужно:
Что будет потом?

люди доводят до

Люди доводят до безумия,
Нет, чтобы до оргазма.
Люди доводят до бешенства.
Люди доводят до ручки.
Люди доводят до суицида...

А сами то где они
Остаются - на этой черте
Между от и до
Межа.
Между подножиями гор
Ущелья лежат,
Куда не заглядывает солнце
И только мох
Растет.
Черный мох обид
Выстилает мягкой печалью
На всех, кто
Оставили и ушли.

У меня столько разнообразия

У меня есть - листики,
Шишки, обсудить:
Гиалурон в губы,
амулет счастливой
любви. Пять раз
Ходила лечить зуб и,
Сволочь, не заживает,
Болит.
У меня столько разнообразия:
Новые клипы в ютубе,
Шарфики упоительные,
Кепочки офигительные.
Каждый день со скукой
Веду бой,
А потом полной "сукой"
Общаюсь дома
С грустным тобой.

Бесконечно яблочное

В детстве день был бесконечным,
Полдень знойным и до вечера
Целая вечность.
А сейчас мелькает осень,
Три листа цветных упали оземь.
За неделю стали склоны
Желто-рыжи - не зелёны,
И грепфрутовые закаты
Напоенного влагой неба.
И огромная стая крякв
У причала не рвется
В небо. Еще ходят катера
- самоцветы
"Оникс", Сердолик"," Цитрин".
Ещё дачники спешат:
Яблок розовых гора
Перевозится в пакетах, рюкзаках
И на тележках.
Удивительное счастье,
После серенького лета
- осень яркая, сухая!
Сочный бок плода кусая,
Вспоминаю наливные
Золотые китайки из детства
Ни в каких магазинах
Не купишь роскошь времени и погоды.
Это таинство воспоминаний,
Вкус, как верная в детство дорога.

p.s.: грепфрутовый закат стырен у Лелу , велено упомянуть

IMG_8843IMG_9054

Правильная грусть

Правильная грусть - это ритуал.
Никто не пишет
О романтической любви и Боге.
Сплошной нарратив про
Щели
В которые все и всех
Имели.
Про тайные слияния духа,
Пересечения взглядов,
И утыкания в угол
Молитвенного экстаза:
"Что никого не нужно
- не потерплю рядом
Ни слабого,
Ни сильного,
Ни равнодушного,
Ни умильного.
Заведу сорок котов,
Пройду лечение голодом,
Но никому под ласковую
Ладонь не наклоню голову."

Глядя на одиночек,
На волонтерок,
И феминисток,
Я вздыхаю
- такое удобство
Категоричное, быстрое.
А с другим человеком
Жизнь и любовь
Объяснить,
Общее находить...
Иногда десятилетие
Рядом выживать сообща
и еще чтобы
Оставалась жива душа.