July 23rd, 2019

реальность, доведённая до отчаяния.

Aфоризмы Шебаршина интересны уже тем, что их автор 2.5 года возглавлял внешнюю разведку КГБ
Леонид Владимирович Шебаршин — Советский генерал-лейтенант, начальник внешней разведки СССР, и. о. председателя КГБ СССР

30 марта 2012 г. (77 лет) по основной версии следствия застрелился в своей квартире из наградного оружия.

У нас всё впереди. Эта мысль тревожит.
*
Не стоит возвращаться в прошлое. Там уже никого нет.
*
Нельзя насытиться воспоминаниями о прошлогоднем банкете.
*
Если русские вымирают, значит это кому-то нужно.
*
Чем глупее начальство, тем меньше оно сомневается в своей мудрости.
*
Hа переправе не меняют лошадей, но стоило бы поменять кучера
*
Если дела будут идти таким манером, то у народа не останется сил даже для гражданской войны.
*
Многие ушли в политику потому, что это более доходное дело, чем вооружённый грабёж.
*
Демократы стесняются употреблять слово «товарищ».
Они слишком хорошо друг друга знают.
*
Из двух зол следует выбирать известное.
*
Такие тяжёлые времена, а никого ещё не расстреляли. Будто и не в России живём.
*
Велика Москва, а отступать некуда. Кругом Россия!
*
К вопросу о парламентском иммунитете:
как можно поставить на место человека, если его нельзя посадить?
*
Есть два вида ораторов — одни говорят глупости экспромтом,
другие зачитывают их по бумажке.
*
Не в свою лужу не садись.
*
Губят Россию грамотность без культуры, выпивка без закуски и власть без совести.
*
Дела все ещё не так плохи, чтобы рассчитывать на улучшение.
*
Когда определилась победившая сторона, оказалось, что на побеждённой стороне никого и не было.
*
Если бы государством управляли кухарки, они не оставили бы народ голодным.
*
Преимущество диктатуры перед демократией очевидно каждому —
лучше иметь дело с одним жуликом, чем со многими.
*
Идеальное демократическое общество — каждый гражданин может послать любого другого гражданина к чёртовой матери без различия пола, национальности и вероисповедания.
*
Инструменты власти — тень кнута и призрак пряника.
*
Эпитафия — скончавшийся эпиграф.
*
Занимая место под солнцем, ты загораживаешь кому-то свет.
*
Демократия могла бы выжить, если бы не демократы.
*
Абсурд — это реальность, доведённая до отчаяния.
*
Что Вы цените в женщине? То, что отличает её от мужчины!
*
Удивительная дама -демократия. Её насилуют, а она ещё кокетничает.
*
Жизнь была прожита не напрасно, но зря.
*
Хорошо знакомая болезнь безопаснее, чем незнакомый врач.
*
Взгляды настолько широкие, что не лезут ни в какие ворота.
*
Есть женщины, способные дать только по шее.
*
Размышления молодого врача: гораздо увлекательнее
давать жизнь новому человеку, чем продлевать её старому.
*
Людей портят не столько деньги, сколько их отсутствие.

*
Неологизм: «Оторви, наконец, жопу от телевизора!»
*
Страна не вынесет ещё одной победы демократии.
*
Не стоит сетовать на отсутствие мыслей. Возможно, это были бы плохие мысли.
*
В отличие от политиков-мужчин, которые просто неприятны,
политики-женщины отвратительны.
*
На смену юношескому романтизму неизменно приходит старческий ревматизм.
*
Если государственное учреждение не поражено коррупцией,
значит, оно никому не нужно.
*
Вечный вопрос русского интеллигента не «кто виноват?»
и не «что делать?», а «кто будет платить?».
*
Общество специальной справедливости.
*
Ни одна работа не кажется грязной, если её можно делать чужими руками.
*
Одно из фундаментальных прав человека — плевать в колодец.
*
Без России не может быть мировой войны.
*
Чем дороже хлеб, тем дешевле права человека.
*
Как армянин он никудышный, а как человек — хороший.
*
Отказался от пагубной привычки не пить.
*
Демократия — всего лишь промежуток между диктатурами.
*
Наше время придёт, но нас оно уже не застанет.
*
России нужна не столько твёрдая рука, сколько трезвая голова.
*
Трудно сказать что-то настолько глупое, чтобы удивить Россию.
*
Если нет мыслей, значит, они не нужны. Этим мысли отличаются от денег.
*
Переход от картошки к лососине чудесно меняет цвет лица.
*
Не забегай вперёд. Спина — удобная мишень.
*
Нельзя два раза съесть одну и ту же курицу, а человека — можно.
*
Диагноз: острая алкогольная недостаточность.
*
Скромность украшает человека. Нередко это единственное украшение.
*
Россия не останется без иностранных друзей, пока у неё есть, что грабить
*
Нас подвела психология «осаждённой крепости». Мы ждали нападения извне.
*
Люди готовы испить любую чашу. Была бы закуска.
*
Мы не против того, чтобы женщина торговала своим телом,
а против того, чтобы она им спекулировала.
*
Ни один человек у нас идеалам не изменял.
Оказывается, идеалы изменили людям!
*
Постулат российской политики: не стоит прислушиваться
к мнению оппонентов — уж больно у них рожи противные.
*
Смотрим фильмы ужасов, чтобы отдохнуть от действительности.
*
Ошибки прошлого — строительный материал политики настоящего.
*
Доврались, наконец, до правды.

Дарья Верясова

Оргазм в России появился в девяностых и потряс основы. Пока родители пытались наверстать упущенное, скупая самоучители по сексу и пряча их на антресолях, мы, дети циничного времени, читали эти кустарные издания и вырастали с пониманием того, что без оргазма хорошей жизни не жди. В 1997 году понятие было узаконено словарём Ожегова-Шведовой и имело помету «спец.». В издании 1995 года «оргазм» ещё отсутствовал, а в более поздних редакциях исчезла специальная помета. Так, постепенно внедряясь, оргазм стал полноправным русским явлением. Мало того: я помню, как он завладел людскими думами, а после и душами.
Когда мы играли в куклы во дворе, то сразу после постройки домиков Барби и Кен отправлялись на свидание, а потом к кому-нибудь домой, где страстно совокуплялись. Ну, в меру их игрушечных способностей и наших детских фантазий. Наши куклы нигде не работали, не учились и никаких желаний кроме половых не имели. А поскольку Кен был только у одной девочки, то ему приходилось обслуживать всю дворовую кукольную ораву. Потом Барби собирались в кафе или парикмахерской, где сплетничали, выясняли отношения и даже дрались всё за того же многострадального Кена. Мы и не подозревали, что играем в суровую реальность.

(Нет, я всё-таки обожаю свои ранние рассказы! Этот называется "Кукольные страсти").
Дарья Верясова из ФБ

Это начало поэмы! "Оргазм в России появился в девяностых".
Так вот, одна девочка, имея на руках трёх кукол типа барби и только одного кена, играла в то, что все три - субличности одной. А он думает, что это разные девушки, но он ошибается, о, как он ошибается.
Оргазм потом снова куда-то исчез.

День семьи

На экране в метро мэр написал, что сегодня день семьи. Далее показали долговязого шатающегося юношу, который дал ромашку коту. Кот долго нюхал ромашку, потом взял ее из рук юношы и воткнул в алое сердце. Семья из кота и юноши воткнула ромашку в алое сердце. Ищет вторую половинку в день семьи. Все сердце утыкано ромашками. Похоже ищет долго.

Вячеслав Харченко из ФБ

Все это может идти эпиграфом к статье про гранты, которые дают только на бессмысленные вещи - типа подобных социальных рекламных роликов.

Про то как изменяется русский язык

https://moskvichmag.ru/kuda-ushlo-moskovskoe-akane-lingvist-irina-levontina-rodnuyu-rech-ne-nado-zashhishhat/?fbclid=IwAR10TGwhq3X9yyhj-2zK-QuTHZA7fQgUiBxv0yVVTy6egxXaVBPBXPEatf8
Кандидат филологических наук, ведущий научный сотрудник Института русского языка им. В. В. Виноградова Ирина Левонтина в разговоре с Екатериной Шергой объясняет, что московская речь не портится — она меняется.

Ирина Борисовна, представим себе жителя Москвы, который заснул, ну, допустим, лет тридцать назад, а потом вдруг проснулся. Что больше всего его поразит в современной речи? Что такое произошло, чего мы сами, может быть, не замечаем? Например, знаменитое московское аканье. Впечатление, что его стало меньше? Или просто в других местах стали меньше окать?

Если говорить об аканье как о специфической манере растягивать «а» в первом предударном слоге, да, стало меньше. Это раньше москвичей дразнили: «С Маасквы, с Паасада, с Каалашнаго ряда». Телевидение, радио уже давно унифицируют речь. Но какие-то особенности остаются. Например, старая московская манера произносить «чн» как «шн». Я так говорю, я не могу даже произнести «булочная». И мои дети тоже говорят «булошная». А «коришневый» не говорю. Хотя я знаю людей, которые так произносят, но это уже старшее поколение.

Совсем исчезает это «дожжи», «снех», то, что раньше называли речью актеров Малого театра.

Да, это тоже норма, которая почти ушла. Например, слово «шары», которое произносится как «шыры». Это можно услышать очень редко и только в речи людей старшего поколения, это уже совсем остаточные явления. Видите, я говорю «остаточные», а не «остатошные».

Меняется грамматика. Например, в последние годы стало возможным нанизывание именительных падежей. «Актимель малина-клюква». «Пемолюкс-гель-сода-эффект». Еще лет тридцать назад это было немыслимо, никто бы не понял, о чем речь. Сказали бы «малиново-клюквенный кефир».

Вместо «что» говорят «то, что». «Извините то, что я опоздал». Еще лет десять назад можно было утверждать, что перед нами молодежный сленг. Но сейчас молодежь, которая так говорит, уже выросла! Вот еще конструкция из двух глаголов, которая еще недавно была невозможна, а сейчас это активно употребляемое сочетание. «Ты меня достала орать!» «Она меня замучила советовать». Так на наших глазах происходит изменение грамматики.

Как язык меняется благодаря соцсетям? Понятно, что непрерывно появляется масса новых терминов: «банить», «троллить», «лайки». А что еще произошло?

Они, например, очень сильно стимулировали развитие письменной речи. Нам трудно сейчас это себе представить, но раньше многие люди, закончив школу, вообще ничего не писали! Ну разве открытку родственнику пару раз в год или анкету во время приема на работу. Для общения существовал телефон.

Реальный уровень грамотности людей мы смогли увидеть только благодаря интернету!

То есть человек, если его профессия не была связана с письмом, если он не был, например, бухгалтером или учителем, нередко почти утрачивал этот навык.

Да, на почте можно было встретить людей, даже не очень старых, которые, оформляя подписку на газеты, просили кого-то рядом: «Дочка, помоги мне!» И дело было не в плохом зрении, а в том, что им было трудно и непривычно выводить буквы.

А сейчас огромное количество текстов создается людьми, которых мы раньше не видели и не слышали. Москвичи всех социальных слоев все больше живут в интернете, общаются в мессенджерах, комментируют в соцсетях. Поэтому приходится слышать жалобы: «Интернет испортил русский язык! Из-за соцсетей наступили времена безграмотности!» А это не язык испортился, это мы видим реальный уровень грамотности людей, который раньше был скрыт от наших глаз. Но увидеть его мы смогли только благодаря интернету!

Ну и потом есть явления, которые сами по себе возникают в ходе интернет-коммуникации. Например то, что пишут капслоком, иногда без знаков препинания, ставят смайлики. Потому что устная и письменная речь — они совершенно разные. А речь, которую мы видим в мессенджерах — она устно-письменная. Это тоже очень важное изменение бытования языка, просто кардинальное. Произошло оно совсем недавно, и масштаб последствий не до конца осознан. Если мы посмотрим на речь в интернете, мы увидим, что она, хотя технически остается письменной, при этом пытается перенять черты устной речи. Ну, например, капслок соответствует громкости. Я встречала даже выражение «Не повышай на меня шрифт!». Или то, что пишут без знаков препинания. Ведь когда мы говорим, у нас тоже непрерывный поток речи. Поэтому сплошной текст, без разбивок на фразы, без точек и запятых, как бы его имитирует. Я уже не говорю, что мы ставим смайлик так же, как в устной речи мы что-то сказали бы и улыбнулись, чтобы это смягчить. В интернете часто общаются люди малознакомые. Когда мы разговариваем в своем кругу, мы понимаем, где говорим серьезно, где шутим, где иронизируем или на что-то намекаем. Но когда нас читает посторонний человек, он этого не улавливает. И мы ставим эту рожицу, которая или улыбается, или плачет, или подмигивает.

И я в последнее время сама себя ловлю на том, что когда пишу серьезный текст для научного издания, то хочется иногда поставить смайлик, чтобы намекнуть, что здесь ирония, что эту фразу не надо понимать слишком серьезно.

«Русский язык убивают!», «Мы его изуродовали!» — это жалобы, которые постоянно приходится слышать. Как говорят в сериалах про врачей, «мы его теряем». Слишком много новых слов, новых оборотов. Зачем нам они, если худо-бедно раньше обходились?

Жизнь меняется, и живой язык должен ей соответствовать. Не меняются только мертвые языки. Кроме того, чтобы почувствовать язык совершенно своим, каждому поколению хочется его так немного расшатывать, что-то творить с ним. Особенно часто это касается, например, оценочных слов. Некоторые из них входят в речь и потом удачно сохраняются. Например, «клевый»или «классный». Они появились очень давно. А есть слова, которые побыли-побыли с нами и уходят, остаются маркерами своего времени.

Ну, скажем, в шестидесятые годы слово «законно» использовалось в значении «хорошо». Если помните фильм «Доживем до понедельника», там один из героев подслушивает у двери директора, дверь открывается, бьет его по голове, и он, потирая ушибленное место, говорит: «Законно приложили!» Современный подросток даже не поймет, что это значит. Потому что он сейчас не использует слово «законно» в значении «здорово». Зато говорит так, чтобы выразить удивление: «Это вообще законно?» Не в смысле соответствия Уголовному кодексу, а в значении «как же так?».

Ловлю себя на том, что когда пишу серьезный текст для научного издания, то хочется иногда поставить смайлик, намекнуть, что здесь ирония.

Сейчас есть слово «огонь» в значении «здорово». Но и оно уже не последнее, ему на смену идет «космос». Хотя, казалось бы, есть слова «хорошо», «отлично». Зачем их еще множить? Но хочется, чтобы было слово, которое принадлежит именно твоему поколению. Что из этого останется, что уйдет? Невозможно предугадать. Язык сам рассудит, что ему нужно.

Например, как-то очень быстро увяли и поблекли слова, связанные с эстетикой нулевых годов. «Випы» во множественном числе. Жуткое выражение «красивые люди» — не в смысле физической красоты, а в значении «знаменитые и успешные». Помню открытие какого-то ресторана на Рублевке, когда вдруг распорядитель изменился лицом и скомандовал: «Всем освободить проход! Сейчас пройдут красивые люди!» И мимо прошел… Жириновский со свитой и парой охранников. А сейчас, если читаешь «на пафосную вечеринку пришли гламурные модели и много випов», от всего этого веет архаикой. Это, как бы сейчас сказали, «пыльные вчерашки».

Кстати, интересна судьба самого слова «вечеринка». У Пушкина в одном из прозаических отрывков говорится: «Все мы… двадцатилетние обер-офицеры, были влюблены, многие из моих товарищей нашли себе подругу на этих вечеринках». То есть это было светское мероприятие, менее торжественное, чем бал. Потом этим словом стали обозначать более демократическое, простонародное развлечение. И, наконец, в позднесоветское время оно практически вышло из употребления. Его можно было встретить только в переводных романах из жизни миллионеров — частные вечеринки на яхте. Продвинутая молодежь семидесятых годов говорила, например, «сейшен».

А в девяностые это слово обрело второе дыхание, и сейчас появились модные вечеринки, пляжные вечеринки…

Ретровечеринки, ЗОЖ-вечеринки, этновечеринки, эмоджи-вечеринки, ЛГБТ-вечеринки, байк-вечеринки…

Редкий случай, когда слово вновь стало широко употребляться и почти победило в конкурентной борьбе слово «пати», хотя последнее еще держится. А вот слово «сейшен», раньше обозначавшее модную и неформальную тусовку, потерялось и почти исчезло. У слов, как у людей, своя судьба, иногда неудачная, иногда удачная, они стареют, портятся, иногда обретают второе дыхание.

И, как людей, иногда их ненавидят… Особенно сильное раздражение вызывают иностранные заимствования. Считается, что есть русский язык, великий и могучий, завещанный нам предками. А сейчас это бесценное наследие начали портить. К человеку, который употребляет в речи слова «фактчекинг» или «гаджет», иногда относятся так, словно он подошел в Третьяковской галерее к «Девочке с персиками» и пририсовал ей усы.

Двести или сто пятьдесят лет назад были те же дискуссии с абсолютно теми же аргументами: «Зачем Белинский насаждает ужасное слово “субъективный”? Какой кошмар, язык гибнет!» Но когда такие слова появляются и входят в моду, это свидетельствует о том, что появилось какое-то важное явление, для которого не хватает терминов.

Тот же «гаджет». В нашей стране впервые с этим словом познакомили широкую публику еще в 1967 году, когда на экран вышел фильм «Фантомас разбушевался», и герой Луи де Фюнеса демонстрировал пальто, в которое была вшита искусственная рука на пружинке, объясняя: «Это называется “гэджет”!» Но поскольку в жизни гэджетов, а также гаджетов не было, слово так и осталось диковиной вплоть до наших дней. А теперь оно стало повсеместно использоваться, потому что для него пришло время.

И многие не понимают, зачем оно, когда в русском языке есть слова «устройство», «приспособление». Но в слове «гаджет» есть эмоция. Восторг перед тем, что такая маленькая штучка такая умная, так много всего может и умеет. Это новый вид удовольствия, возникший после прихода технической цивилизации, когда человек покупает, скажем, новый телефон и начинает смотреть, какие у него есть функции. А устройством может быть что угодно. Турбина электростанции тоже устройство.

То есть, когда появляются новые, заимствованные слова, это не означает, что некие варвары портят язык? Это значит, что он меняется сам, как очень тонкий, чувствительный, самонастраивающийся инструмент.

Невероятно! Невероятно чувствительный! Язык чувствует изменения в жизни, которые люди сами еще не осознают, которые они только через несколько лет поймут. А язык на них уже реагирует. Поэтому на Западе давно существуют, а теперь появились и у нас списки «слов года». Только в Англии, например, этим занимаются профессионалы, работающие над созданием больших словарей, а у нас — группы энтузиастов. В позапрошлом году одним из слов года стало слово «хайп», по поводу которого было много шума.

Много хайпа.

Люди возмущались: «Есть же “ажиотаж”, “шумиха”! Зачем еще это слово?» Но «хайп» означает немного другое. Ажиотаж, но такой внезапный, происходящий с невероятной быстротой. Мы живем в эпоху, когда на много порядков изменилась скорость распространения информации. Человек написал, нажал кнопочку, и новость, правдивая или нет, или новое слово, или фотография идет к его читателям, они это распространяют, новость становится достоянием миллионов, это создает совершенно новую информационную среду, которая меняется за доли секунды.

Над «летчиком» когда-то смеялись, как мы смеемся над былой попыткой заменить «галоши» «мокроступами».

Язык чутко реагирует на такие важные и глубокие изменения. Может быть, слово «хайп» скоро уйдет. Но даже если и так, оно уже сыграло свою роль, оно транслировало некие новые смыслы, новые идеи.

Есть слова, чаще всего иностранные, которые используются некоторое время, потом напрочь исчезают, к большому облегчению любителей языковой чистоты, а спустя поколения выныривают вновь, уже в другом качестве. Слово «курсор» в дипломатическом языке XVII века означало «гонец, посланник». Нам дико читать в мемуарах, что государь император подарил кому-то, по-моему, поэту Жуковскому, в знак расположения ноутбук. Это слово означало небольшую тетрадку для написания слов, было вытеснено французским «блокнотом», а теперь вернулось совсем в другом значении.

Невозможно предугадать, почему одни слова остаются, а другие уходят. Иногда это происходит почти случайно. Посмотрим на слова «летчик» и «авиация». Над «летчиком» когда-то смеялись, как мы смеемся над былой попыткой заменить «галоши» «мокроступами». Смеялись-смеялись, но слово прижилось и почти вытеснило слово «авиатор». Зато в паре «авиация» и «воздухоплавание» как раз наоборот — «воздухоплавание» практически ушло, а «авиация» осталась. И «субъективный» остался, потому что нужного слова не было в русском языке.

В важнейшем для русской культуры документе — указе Елизаветы Петровны об основании Московского университета огромное количество иностранных слов, которые сейчас уже практически не используются: «конфирмовали», «авантажи», «апробация». Им на смену пришли отечественные аналоги: «согласились», «преимущества», «испытание».

Да, шансов, что останутся два слова — родное и иностранное — с абсолютно одинаковым значением, очень мало. Вот этого язык не любит. Либо одно из слов исчезнет, либо у него разовьется другое значение или другой стилистический оттенок.

Получается, что язык, подобно Мировому океану, способен заниматься самоочисткой. Слова, которые ему нужны, он оставляет. Прочие же безжалостно вымывает. То есть ему вообще ничего не угрожает…

Есть главная, самая большая опасность для любого языка. Это когда на нем не говорят и не пишут. Но русскому языку она, к счастью, не грозит.

генеральная, последняя уборка

Смерть - это высшая награда,
Как прерывание безсмысленности всей.
Смерть не забвенье, ни приманка,
Ни утешение скорбей:
Не обезболит, не выявит суть.
Она не даруется свыше,
Когда уже пройден путь.

Свеча и ладанка
Зажата в руке
И путь мой продолжен
В глухой темноте.
Мелькнувшие отблески
Не освещают той свалки
Моей жизни и комнаты,
В которую их превращают
Неупотребляемые вещи и люди,
Только никак не выбросим
И не забудем.
Тащим так много хлама,
А смерть приберет за нами.

Генеральная, последняя уборка
Вынуть, извлечь, стереть личность твою
Из дней проводится только смертью
И ты не узнаешь оставшейся меры вещей.

Тень счастья

Было волшебное танго,
Было смиренное утро,
Каша была пшеничная,
На щёчке была ресничка.

Утро сломалось вокзалом,
Пришествием деятельного прогресса
И упрекать-то не хочется,
Но жить расхотелось резко.

Исчезла милая музыка
И вкус исчез у быта
И я вновь раздавлена
И тихая тень счастья
Солнцем палящим смыта

внутри себя тоже единый поток бытия

В немецком литературоведении есть понятие «заполнение пустых мест»: все повторяемые, повседневные моменты, всё, само собой разумеющееся, пропускается. А Средневековье не пропускает ничего. Не делит события на важные и неважные. Точнее - делит иначе. Это единый поток бытия, который иногда изумляет, иногда раздражает: а почему обо всех этих вещах?!

- В самом деле - почему?

- Да потому, что это часть бытия, которая не должна быть потеряна. Жизнь - дар Божий, важна во всех проявлениях. Например, очень интересны некоторые моменты полемики Ивана Грозного с Курбским. Грозный, скажем, вспоминает, что, когда он был маленький, боярин Шуйский сидел «локтем опершись на отца нашего постелю, ногу положа на стул». И ему Курбский отвечает: да ты не умеешь писать! Тут и о постелях, и о телогреях, и «иные баб неистовых басни...» Курбский - человек уже европейской поэтики, и он уличает Ивана в неумении писать литературно. А Иван выше литературы, он фиксирует то, что помнит, на самом деле он на два века впереди. С точки зрения красивого письма не подобало говорить о низких деталях, а с точки зрения психологии момента Иван остро страдает унижением, которое испытал в детстве. И его это воспоминание будоражит. Более того, мы понимаем: оно отзовется в истории.

Или протопоп Аввакум пишет: «Иного о моем житии говорить и не надо бы, но ведь апостолы все писали…» Средневековые люди ничего не утаивают, но по-другому отбирают главное и второстепенное. Например, в «Хронике Георгия Монаха» описание идет по царствованиям византийских императоров. И в главе о Льве IV приведена история неизвестного путника с собакой, которого убил и раздел разбойник. Собака осталась сторожить тело хозяина. Шел один «человек милосердный», увидел убитого, похоронил, помолился о нем, и собака пошла за ним. А он был корчмарем в ближайшей деревне, и собака осталась при нем. Однажды в корчму пришел человек, и собака стала на него бросаться. Заподозрили неладное, прижали, как умели в Средневековье, и выяснилось, что он - убийца. Сюжет занимает три четверти главы. Почему?! С точки зрения современного историка - немыслимо, а с точки зрения средневекового повествователя — важно: доказывает, что даже тайное злодеяние наказуемо.

...Средневековый человек жил в вечности. Его жизнь была длиннее за счет того, что она была разомкнута, не было времени, не было и часов. Время определяли по солнцу. И с пространством было иначе. Дойти до Иерусалима - было подвигом, настоящим, без кавычек. Но при этом люди понимали, что двигаться в пространстве необязательно. И то, чего они хотят достичь за морем, вполне можно обрести и здесь. Вообще в Средневековье с течением времени не связывают особых надежд: люди лучше не становятся; технический прогресс не возвышает дух и сознание. И личная история человека важнее истории человечества: народы не совершенствуются, совершенствуются люди.

- То есть за века мы лучше не становимся?

- Так никто такого и не обещал! Конечно, существует забавное выражение «С высоты нашего времени», то есть они все убогие - там, а мы, продвинутые, здесь. Но средневековый взгляд на дело прямо противоположен. Там сознание не перспективно, а ретроспективно: высшая точка истории - воплощение Христа; все, что после этого, - удаление.

Мы, нынешние, все те же. Мы летаем на самолетах и пользуемся мобильниками, но вопрос, зачем мы живем и зачем умираем, - от этого не исчезает. И теория эволюции, которая вроде так солидно выглядит, - ничего не объясняет в развитии человека как существа духовного. Перед основными «почему» и «зачем» мы так же беспомощны, как люди Средневековья.

- Существует идея, что Средневековье, далекое и ни в чем, казалось бы, не близкое нам время, содержит некие формы нынешних вещей и явлений, то есть повторяется на наших глазах?

- Но еще Бердяев был апологетом идеи Нового Средневековья. Девяносто лет назад, в 1923 году, он написал работу о дневных и ночных эпохах в жизни человечества. Дневные эпохи (античность, например) - яркие, брызжут энергией, искрятся. А ночные - эпохи внутренней работы, собирательства, переживания дневных впечатлений и снов. Средневековье он считал ночной эпохой, когда человек направлен не столько вовне, сколько внутрь себя или на Бога. Бердяев видел признаки того, что на смену блистательному Новому времени придет эпоха большого внутреннего сосредоточения.

Я не философ и не обсуждаю проблему в целом, но, если обратиться к жизни слова, увидим поразительные вещи. Для Средневековья характерны отсутствие идеи авторства, внеэстетическое восприятие текста, его центонная структура, фрагментарность, отсутствие жестких причинно-следственных связей и границ. Все, что мы видим в новейшей литературе. Как литературовед, я (и не только я) фиксирую возвращение средневековой поэтики в очень широком масштабе. Все, что выработало Новое время - портрет, пейзаж, художественность, психологизм, - весьма необязательная вещь для современной литературы. Это уже не нуждается быть выраженным, а может подразумеваться имплицитно…

Новое время преодолевало коллективное сознание, было временем роста персональности. Изобретение Гутенберга положило конец аморфности текста, его безавторству. Что мы видим сейчас? Провозглашенную Бартом смерть автора - центонный текст постмодернизма. Фейерверк стилевых и текстуальных заимствований, как в Средневековье, когда заимствовали не просто идеи, а всегда текст. Литература ХХI века, при всей относительности сопоставлений, - рифмуется со Средневековьем.

И не только литература. У нас снова важные вопросы, как в Византии, решаются на площадях. Глаза и уши Средневековья были открыты чуду. В феноменах Толкиена, Льюиса, Гарри Поттера это возвращается. Литература осваивает Средневековье заново…

- Закадровый спор апологии успеха и апологии милосердия в романе может быть разрешен или это по определению конфликтные стратегии?

- Но идея милосердия, я убежден, вневременная. Надклассовая и наднациональная. Оно живет и в хижинах, и во дворцах. Я опасался, что пишу о своих внутренних фантомах, и вдруг обнаружил среди читателей и «сочувствующих» верующих и неверующих, интеллектуалов и людей без образования, здоровых и больных.
Евгений Водолазкин
http://www.sinergia-lib.ru/index.php?page=vodolazkin_e_g

Миф -это активное отношение

И я сказал, что в том, что Лихачева якобы назначили главным интеллигентом страны, есть своя закономерность. Это диалектика необходимого и случайного. Даже если рассуждать в категориях «назначили». И я спросил у того, что это сказал: «А почему Вас не назначили главным интеллигентом страны?» На этот вопрос есть совершенно четкий ответ. Точно так же можно было спросить тех, кто говорит о мифологии, которая якобы формируется вокруг имени Лихачева: «А почему вокруг Вас не формируется мифология? Это ведь тоже не случайно».

Кстати, миф, если брать это понятие в глубоком смысле и в бытовом, в повседневном, - это активное отношение к явлению. Наше активное отношение. Я однажды опоздал на собрание редколлегии в одном из журналов. Я обычно стараюсь никуда не опаздывать, но тогда Лихачев, к которому я заехал днем завезти какие-то бумаги, пригласил меня отобедать у него. Он очень настойчиво говорил: «Что же Вы поедете не евши?» Естественно, тут не откажешься. И когда я приехал и так, стесняясь, говорю: «Просто Лихачев попросил меня пообедать, и я не смел отказаться, поэтому задержался», - сидевшие там спросили: «А что - он ест?!» То есть, его воспринимали тогда почти как какую-то нематериальную личность. Если это миф, то, может быть, это неплохо?

что касается Тотьмы и окрестностей - это были устные тексты моей прабабки, которая умерла в 72-м году. Но я её застал, и я её помню, хотя мне было семь лет с небольшим. Для неё Тотьма, в которой она родилась, была Землей обетованной. Когда случались какие-то неприятные вещи, она всегда вздыхала и говорила: «А в Тотьме бы так не поступили». Я думаю, что и в Тотьме бы так поступали, но всякому человеку свойственно иметь свою Землю обетованную, куда если даже уже нет возможности вернуться физически, то возвращаешься ментально. И вот о Тотьме у меня были такие отрывочные воспоминания моей бабы Нины. Тотьма была мифическим царством на земле, где ничего плохого не происходит и, может быть, даже никто не умирает. И я это всё вспомнил, побывав там, в оболочке этого мифа. А миф, я повторяю, - это наше активное отношение к явлению. Потому что нет явления самого по себе. Всякое явление существует только в оболочке нашего к нему отношения, которые мы либо перенимаем с прежними мифами, либо создаем свои. Но это очень важно, и в этом нет ничего плохого, если это носит естественный характер.

И вот когда я увидел Тотьму, я ахнул. Во-первых, это удивительный город. Это город, в который до 80-х годов XX века не было дороги. Там был древнерусский способ перемещения - по реке Сухоне. Летом сплавлялись, ходили пароходы, а зимой по льду - сани. К счастью, это обстоятельство город сохранило. Или забыли об этом городе, я не знаю. Но Тотьма - это сказочный город, почти такой, каким он был в конце XIX - начале XX века. Я боюсь, что он изменится. Прецеденты есть
http://www.sinergia-lib.ru/index.php?page=vodolazkin_e_g

Из моего опыта и моей переписки в ФБ "Советская самооценка: полностью зависимая от мнения социума вокруг - ожидала. Иногда это мнение выражалась парадоксально - помню подошла ко мне возмущенная девушка с фразой " Ты что решила что ты тут самая умная и красивая".
- "Это не я так решила, а вы".
-?
- "ну вы же не к другой с этими словами подошли, а ко мне. Предмет есть такой логика, целый семестр изучали"

баррикады внутри души каждого

То есть, я не хотел бы, чтобы то, что я сейчас говорю, было абсолютизировано. Что вообще никак, никогда нельзя собираться вместе. Можно. Просто надо понимать, что есть психология толпы, и что толпа в целом - это организм, который очень отличается от персонального. Говорить надо, и вступаться надо, и защищать надо. Для меня тут сомнений никаких нет. Просто надо понимать, что любое движение, которое ставит большие общественные цели, на мой взгляд, подозрительно. Потому что во главе его становятся совсем не те, кого ты бы хотел там видеть. Да, кажется, что есть вещи, которые кроме как большим собранием людей не свернуть, не убрать, и эта истина в какой-то момент кажется бесспорной. А потом ты видишь, что эта масса пошла совсем не туда. По крайней мере, здесь нужно быть очень осторожным.

Сейчас я бы не пошел на баррикады. Просто потому, что это ни к чему не ведет, как показал мой личный опыт. Я провел ночь на Исаакиевской площади, и это была очень важная для меня ночь, потому что тогда всё виделось очень серьезно. Радио, которое висело на Ленсовете, сообщало о приближении танковой колонны из Пскова. И я даже решил для себя, что когда танки будут врываться на Исаакиевскую площадь, я не буду убегать, потому что это, наверное, самое опасное. Там всюду были баррикады, и я понимал, что через эти баррикады было бы не перелезть. Для танка баррикады вообще никакого значения не имеют, а для того, кто будет потом бежать, это, конечно, смертельная опасность. И я подумал, что прижмусь к цоколю памятника Николаю Первому - эта точка в центре циклона мне казалась почему-то максимально безопасной. Но ничего не случилось. Тогда движение было уже в другую сторону, и всё окончилось благополучно.

Почему я говорю, что я бы ни сейчас, ни лет десять назад уже не пошел бы ни на какие баррикады? Не потому, что я боюсь. Собственно, я не боялся и тогда, а сейчас, с течением жизни, я боюсь всё меньше. Человек с возрастом начинает меньше бояться. Скорее, из-за чувства бессмысленности этого всего. Потому что всё - внутри человека. А иные комбинации вот этих человеков, с неподобающей внутренней начинкой, ни к чему не ведут. Социальные изменения, условно говоря, не приносят счастья. Это мое заявление кажется спорным, но я убежден в том, что я говорю.

Посмотрите. После 91-го года пришла, казалось бы, противоположность коммунистам. Но это были те же коммунисты, только диалектически обратившиеся в свою противоположность. Что уже странно. А с другой стороны, те перемены, которые происходили в нашей стране, показали, что коммунизм - это не нечто внешнее по отношению к нам. Это производная состояния наших душ. И уровень зла в мире примерно одинаков всегда. Просто он принимает разные формы. Иногда это зло воплощено в государстве, иногда - в господствующем бандитизме, как это было в 90-е годы. Но это зло исходит из души человека, а не сводимо только к социальному строю. Это иллюзия, что социальный строй очень многое решает. Кое-что он, конечно, решает, этого нельзя отрицать. Но он лишь смягчает или усугубляет состояние общества. Состояние общества - это состояние каждой отдельной души.

Да, наверное, власть можно ругать, и по делу, - причем любую власть, не только нынешнюю, - но надо понимать, что и в истории, когда оценивают то или иное историческое лицо, нужно учитывать, что оно было отражением общественного настроения и общественных чаяний. Не больше, но и не меньше. А общество - это не абстрактная единица, и вообще, наверное, нет такой единицы. Единица - это человеческая душа. И ею, на мой взгляд, нужно заниматься. Можешь ты повлиять на ситуацию в стране в целом? Да, наверное, можешь. Как одна стасорокапятимиллионная часть Российской Федерации. Велико ли твое влияние? Думаю, что не очень. А на что ты действительно можешь повлиять? Только на самого себя. Вот тут стопроцентная возможность. И то - не сто, а меньше, потому что даже на отношении человека к самому себе лежит проклятие бытия. Так вот, исходя из этого - занимайся собой. Не в шкурном смысле, а в том отношении, что - блюди себя. И если это удается, то это можно назвать главной жизненной удачей. Я очень подозрительно отношусь к тем, кто исправляет человечество в целом. Внутри человека столько дерьма, внутри каждого конкретного человека, что дай Бог справиться с собственными недостатками и грехами, а не заниматься человечеством и мироустройством вообще.

Исходя из этого, я могу сказать, что баррикады для меня неприемлемы как некая бессмыслица, которая ни к чему не ведет. То есть, если бы у меня не было опыта жизни последних двадцати-тридцати лет, я мог бы назвать такое отношение умозрительным и просто каким-то таким абстрактным философствованием. Но история развития нашей страны за последние десятилетия говорит, что дело не в том, какая власть, не в том, какое устройство жизни. И власть, и устройство жизни - это лишь функция, лишь продолжение того, что творится в наших душах.

Что-то там не в порядке совсем в другой сфере. Мне кажется, в общественной, как и у нас. Я тут не делаю исключения. И беды не от того, что не тот человек пришел к власти - да приходили там разные, как и у нас разные, а радости большой нет. Это свидетельствует о том, что дело не во власти. Власть отражает в каждый момент состояние общества. Это надо понимать. Я говорю, может быть, полемически заостренно, но я хочу обратить внимание на то, что не надо воспринимать зло как внешнее. Зло - внутреннее. Когда-то я был таким тайным антикоммунистом, и антисоветчиком, и мне казалось: вот уйдут коммунисты, и мы заживем! Ничего подобного. Они ушли, а живем мы довольно скверно. Причем, были совершенно разные типы власти. Совершенно разные люди у руля. И все равно, радости большой нет. Значит, дело - в людях и в том, как они устроены.

Вот сейчас на Украине хотят западного общества, которое мне, например, очень нравится. Я довольно долго жил на Западе, в Германии. Так ведь не бывает, чтобы назначили западный образ жизни. Даже если бы случилось какое-то волшебство, дали денег достаточное количество, то, которое есть на Западе, назначили нам те же институты, что в Германии, Вы думаете, жизнь бы изменилась? Ни чуточки. Деньги бы разворовали, а законы бы так извратили, что их мама родная не узнала бы. Почему так? Это все - внешние вещи. В Германии жизнь такая потому, что там другая история и по-другому устроена личность. Дело в том, что те демократические законы, которые мне нравятся, и демократическое устройство жизни, которое там существует, - предполагают высокую степень личной ответственности, чего нет, к несчастью, у нас. Там человек не бросит окурок на землю, даже если на него никто не смотрит. Это так называемая анонимная ответственность. Ответственность не оттого, что ты боишься, что сзади подойдет полицейский и тебя оштрафует, а оттого, что ты знаешь, что окурок надо бросать в урну. И плевать надо в урну. У нас этого осознания нет. У нас нет в должной мере личной ответственности человека. И без этого жизнь будет разваливаться, если это зайдет далеко. И в этом - ответ на те традиционно недемократические формы правления в России. Потому что если нет личной ответственности, если внутренний хребет не действует, и нет внутреннего стержня, должной крепости, значит, должен быть какой-то внешний корсет, который все держит. И я не люблю недемократический тип правления. Но я понимаю, что он не случаен. Он объясняется состоянием общества, а если разобраться, состоянием каждого отдельного человека.
http://www.sinergia-lib.ru/index.php?page=vodolazkin_e_g

писательство и самореализация

В культуру научного исследования и вообще стиля жизни, очень многое не помещается. Не помещается тот опыт, о котором хочется сказать самостоятельно. Это опыт, который не сводим к пережитым событиям. Это опыт, который я бы даже затруднился определить. Опыт не только событий, но и их долгого обдумывания. Это то, чего нет в юности. У меня это возникло после сорока. И это то, что мне показалось важным сказать. Мне было действительно немного проще. Страхи, о которых Вы говорите, - страх быть графоманом, страх быть смешным, - бывают у начинающего писателя.

Вообще, для любого человека важно реализоваться. Не в шкурном смысле, чтобы заявить свое «я», нет. Я понимаю это в глубоком смысле. Это талант в евангельском смысле, который дан и который не надо закапывать. Это вопрос ответственности в серьезно понятом смысле.

Но есть и другое измерение. Есть желание социально реализоваться. В юности оно очень сильно. И для многих начинающих писателей оно имеет очень большое значение,

В писательство я вкладывал то, что не помещалось в исследование древнерусских хроник и хронографов.

Филология для писателя - это и опасность, и благо. Опасность уйти в так называемую филологическую прозу, орнаментальную, лишенную жизни. Но благо в том, что ты можешь критически посмотреть на текст. Когда я пишу что-то как писатель, я забываю о том, что я филолог. Я пишу сердцем. Пишу абсолютно живой и открытой душой. Это может показаться странным: я даже иногда плачу, когда пишу. Мне так жалко моих героев. Они почти материализуются в моем сознании. И только после того, как я ставлю точку, я смотрю на текст уже как филолог. Я начинаю видеть шероховатости, неудачные выражения. Но это вторично, без этого можно обойтись.

Иногда я отвечаю на вопросы начинающих писателей и говорю, что даже не очень хорошо написанная вещь, если в ней есть настоящее чувство и есть, что сказать, - это всё равно хорошая вещь. А бывает гладкое нечто, за которое нельзя зацепиться ни умом, ни сердцем. Поэтому я скажу, может быть, вообще крамольную вещь: посмотрите, как пишет Гоголь, один из моих любимых писателей. У него встречаются иногда удивительные выражения. Но это уже тот случай, когда идет прямое собеседование с небесами. И когда слово, казалось бы, неожиданно употребленное, вдруг приобретает такую энергетику, которой нет в обычном слове. Кто-то сказал, что настоящее искусство начинается там, где ты не понимаешь, как это сделано. Вот когда пишет какой-то рядовой поэт, в общем, всё понятно. Ритм, тип рифмы, размер, ещё что-то. А когда пишет великий поэт - да, ты можешь сказать по всем этим позициям, чем он пользовался, но ты не можешь сказать, как это сделано. В этом и есть настоящее искусство. Поэтому Гоголь - настоящий писатель. Может быть, поэтому он так трудно переводим и не очень популярен за границей. Популярны Чехов, Толстой, Достоевский, которые интеллигибельны для западного сознания. Они хорошо переводятся, потому что по типу они (Толстой и Достоевский) - западные романисты. Достоевский вообще переводил с французского в юности. Это типичные западные романисты, которые писали на русскую тему. И сделали европейский роман совершенно иным, вознесли на совершенно новую высоту.

Гоголь - это другая история. Это человек, который пишет так, будто до него никого не было. Так иногда кажется. И ты не понимаешь, как это сделано. И это прекрасно и единственно возможно. Может быть, в этом беда переводчика, потому что и он не понимает, как это сделано. Он может восхититься русским текстом, но для того, чтобы перевести его на английский, ему надо быть английским Гоголем.

Поэтому, завершая свое обращение, такую вставную новеллу о писателях, я призываю тех, кто начинает этим заниматься, не увлекаться стилем. Это может быть, а может и не быть. И к этому не сводимо писательство. Надо понимать, что для высказываний должен быть повод, то есть, сэндвич должен подгореть. Есть много людей, которые пишут очень здорово, мастеровитых, но при этом - пустота. Я не говорю, что хороший стиль лишает содержания. Это не так. Есть люди с очень хорошим стилем, которые пишут очень глубокие вещи. Например, из нынешних писателей - Михаил Шишкин. Но в целом надо понимать, что литература не сводима к стилю и к умению составлять слова. Главное - передать ту небесную идею, эйдос, которые должны быть у всякой вещи на земле.

И я понял, что, действительно, мне повезло со временем, потому что именно сейчас такой текст мог быть воспринят. Лет 10–15 назад - ещё нет. По целому ряду причин. Одна из важнейших причин - это перемена культурного, литературного кода. Сейчас - и не только на мой взгляд, об этом многие пишут - идет окончание Нового времени. Новое время сменяется каким-то другим, ещё точно не определяемым. Когда Новое время приходило, оно отрицало очень многие вещи в литературе и в культуре. Центонность текстов. Средневековые тексты состоят из частичек, из заимствований из других текстов. Средневековье отрицало персонализм в литературе. В Новое время пришло авторское начало, которого не было в Средневековье. В Новое время пришло понятие границы текста, которого не было в Средневековье, когда текст мог бесконечно добавляться при переписке. Или убавляться.

Сейчас это возвращается - та смерть автора, о которой писал Ролан Барт, который отрицает авторство Нового времени, спокойная возможность использовать тексты предшественников, что и делается в рамках постмодернизма. Опять происходит размывание границ текста, поскольку в интернете текст может добавляться бесконечно, он не имеет границы, как текст напечатанный. Более того, происходит размывание границ между профессионалами и непрофессионалами. Потому что текст сейчас может создавать и публиковать на равных профессионал и непрофессионал. И, кстати, непрофессиональные тексты иногда очень даже недурны. Те элементы средневековой поэтики, которые использованы в «Лавре», и были описаны как постмодернистские приемы. Это и так, и не так. Это действительно то, что перекликается с постмодернизмом и современной литературой, но я - не постмодернист, и пришел не оттуда. Я пришел к этим приемам из Средневековья, с которым нынешняя эпоха перекликается. Поэтому я говорю, что именно сейчас этот текст и мог каким-то образом прозвучать, раньше это было бы сложнее.

- Но он же только формально средневековый, потому что действие происходит в Средние века. На самом-то деле «Лавр» про человека вообще.
- Да. В данном случае я говорю только о литературных методах и инструментах, которые действительно взяты мной из Средневековья, а не из постмодернизма. Но тут Вы подходите к основному. Конечно, это роман не о Средневековье. И не средневековые люди там действуют. Это роман даже не о современнике. Он о «вневременнике». О человеке, который один и тот же, хорошо это или плохо, и в Средневековье, и сейчас, со своими проблемами, любовью, завистью, ненавистью.

И если бы я дал только средневековые одежды, то так и казалось бы, что это какое-то бытие в шкатулке, которую можно закрыть - и его нет. Но я как раз пытался писать о том, что свойственно всем человекам. И то, что Лавр не такой, как нынешние люди, и при этом он очень воспринимается современным человеком, свидетельствует о том, что именно его-то и не хватает в современности. И в этом отношении «Лавр» - это очень современное произведение. Ведь современность можно описывать не только с той точки зрения, что в ней есть, а и с той точки зрения, чего в ней нет. При некотором измельчании, о котором мы говорили уже, вообще всего, что происходит, нужно вспомнить о том, что есть большие чувства - и их не стоит стесняться. Нужно вспоминать о том, что есть смерть, и мобильные телефоны её не отменили. И что прогресс у нас только технический, а нравственного прогресса в истории человечества нет. И более того: человек очень отстает от технического прогресса, он уже не справляется с техническим прогрессом. Нравственность не растет, умнее люди тоже не становятся. Они были не глупее нас в Средневековье, в античности. Единственное, что нас от них отличает, - это технический прогресс. Это то, чего нельзя отрицать, но больше у нас преимуществ никаких нет. Более того: в Средневековье это очень хорошо понимали, тогда не было идеи прогресса. Средневековое сознание не перспективное, как у нас. У нас ведь всегда «завтра будет лучше, чем вчера», существует культ будущего. А средневековое сознание - ретроспективное. Главная точка истории, по взгляду средневекового человека, уже пройдена - это воплощение Христа. И всё остальное - это только удаление от неё. Ничего хорошего в том, что ты живешь позже кого то, нет. А у нас - прямо противоположный взгляд. Поэтому идея прогресса - весьма сомнительная идея. Особенно, когда на ней строят целые идеологии.
http://www.sinergia-lib.ru/index.php?page=vodolazkin_e_g

утверждение выше протеста

Да потому, что многих, как и меня, раздражает сегодняшний культ успеха, причем понятого не только в финансовом отношении, но и в смысле принадлежности к определенному кругу. Жизнь и телевизор заполонили люди, толком ничего не умеющие, профессиональные тусовщики, которые принялись утверждать новые законы бытия, конвертировать свою бездарность в новый стиль жизни. Я живой человек, не ханжа и вовсе не принадлежу к тем, кто кого-то склонен мрачно осуждать из кельи. Но я устал от постоянного трёпа на эти темы, от навязываемых стереотипов. Почему люди стремятся на Рублевку, где страшно неудобно, куда невозможно добраться? Там пахнет успехом! Но там же, как в сказке Андерсена, все двери помечены меловыми крестами, не понятно, куда идти. И в какой-то момент я подумал: если это достает меня, как же это может доставать людей, видевших на своем веку нечто иное? И нашел героя в том времени, где всерьез обсуждали, зачем живут.

- Значит, по импульсу это протестный текст?
- Ну я бы сказал: протест в форме утверждения. Утверждение выше протеста. Надо вообще поменьше прибегать к деструктивным методам. Просто потому, что, активно разрушая нечто, ты разрушаешь в том числе и себя. Не нравится чужая конструкция - создай рядом свою.

как ни странно, очень мало выдуманного. Там использовано несколько десятков житий, и это абсолютно реальные люди. Бахтин называл такой тип житий кризисными: начинается с падения, и дальше человек движется из абсолютного низа к верху. При этом страдает ужасно от своего несовершенства: чем выше поднимается, тем глубина греха, в котором он погряз, для него очевиднее.
http://www.sinergia-lib.ru/index.php?page=vodolazkin_e_g

про ЖЖ

Конспектируя по своей давней привычке, когда еще не было интернета и найти ничего нельзя было, ежели не приобрел книгу, журнал в личное пользование. Потом стала конспектировать потому что память не справляется - я после не помню у кого я сию мысль видела и где искать оное.
Так вот конспектируя Водолазкина, ничего нового не открыла, но это были полезные повторы. И о техническом прогрессе тоже - мы явно отстаем, поэтому народ легко отказался от ЖЖ наиболее совершенного по алгоритмам хранения информации и глубине обсуждения оной с ветвлениями в ЖЖ, и переполз на более примитивный ФБ. И кучкуется там, совершенно замечательно общаясь с друг другом. Из плюсов ФБ не только лайки, но и собственный видеохостинг, и персонально общаться мессенджер удобней личных сообщений ЖЖ. Но работать над самосовершенствованием - объемными статьями по направлениям, циклами и книгами, посредсвом социальных сетей, кроме ЖЖ невозможно. В ФБ можно раскручивать хайповые темы или продажи, как в Вконтакте.