June 9th, 2018

Опознавание предполагаемого общим

Не бывает общего в моменты просветления у гениев с толпой.
А в статье Касаткиной речь идет сразу о внутренней связи идей у трех гениев - Достоевского, Андрея Белого и Александра Блока
.

Полагаю, растерянность Блока по поводу реакции современников на поэму была вызвана еще и этим неопознаванием ими того знания, которое всеми в тот момент предполагалось общим для поколения и культуры в целом.
Блоковский текст не был понят большинством читателей (и современников и потомков) потому, что не воспринимался на фоне своего прецедентного текста. Однако анализ как раз этого прецедентного текста был сделан Андреем Белым в докладе и затем статье «Трагедия творчества. Толстой и Достоевский», хорошо известных Блоку[1]. Так что мы имеем еще одно доказательство того, что перед нами два соотносительных и соотнесенных текста: Белый написал своего рода текст-посредник, текст-медиатор, дал третью рифму в этой исторической поэме, уничтожив тем самым всякую возможность предположения о «бессознательности» блоковского письма «на фоне» Достоевского.
Просто необходимо привести здесь отрывок из текста Андрея Белого. Напомнив о пророчестве, данном в «Бесах» некоей старицей – о том, что если землю напоить слезами своими на пол-аршина в глубину, то тотчас возрадуешься и никакой уже горести более не увидишь, Белый продолжает: «Странное пророчество: оно откликается в поучении светильника России – старца Зосимы; Зосима учит любить землю; оно откликается и в Евангелии: “Ныне вы не увидите Меня, и потом вскоре увидите Меня, и радости вашей никто не отнимет от вас… ” И герои Достоевского, как и сам Достоевский, будто не видят Его; но и они, и Достоевский, сквозь терпение, безумие и бред земной юдоли помнят, что снова увидят Его, что радости их никто не отнимет от них; в терзании, бреде, пороке и преступлении таится радость; сумасшествие, бред, эпилепсия, убийство – все это для Достоевского коренится в душе русского богоносца – народа: все это – расстреливание причастия, весь этот призыв броситься в бездну “вверх пятами” – есть тайная надежда Достоевского, что в минуту последних кощунств над мытарями, блудницами и разбойниками поднимется образ Того, Кто сказал: “Радости вашей никто не отнимет от вас”. В последнюю минуту встанет над бездной образ Того, Кто ходил по водам, руку протянет – и мы, если не усомнимся, - и мы вместе с Ним пойдем по водам бездны»[2].
Я бы назвала этот текст «Двенадцатью» до «Двенадцати».
Но Белый продолжает – и чем дальше, тем больше возникает ощущение, что он говорит о поэме Блока – за семь лет до ее создания.

https://nad-suetoi.livejournal.com/540206.html

Зимовье зверей - Никого, кроме Ницше

Ницше о Буддизме (Der Antichrist)
Буддизм во сто раз реальнее христианства, - он представляет собою наследие объективной и холодной постановки проблем, он является после философского движения, продолжавшегося сотни лет; с понятием "Бог" уже было покончено, когда он явился. Буддизм есть единственная истинно позитивистская религия, встречающаяся в истории; даже в своей теории познания (строгом феноменализме) он не говорит: "борьба против греха", но, с полным признанием действительности, он говорит: "борьба против страдания". Самообман моральных понятий он оставляет уже позади себя, - и в этом его глубокое отличие от христианства - он стоит, выражаясь моим языком, по ту сторону добра и зла. - Вот два физиологических факта, на которых он покоится и которые имеет в виду: первое - преувеличенная раздражительность, выражающаяся в утонченной чувствительности к боли, второе - усиленная духовная жизнь, слишком долгое пребывание в области понятий и логических процедур, ведущее к тому, что инстинкт личности, ко вреду для себя, уступает место"безличному" (оба состояния, по опыту известные, по крайней мере некоторым из моих читателей - "объективным" подобно мне самому). На основе этих физиологических условий возникло состояние депрессии, против него-то и выступил со своей гигиеной Будда. Он предписывает жизнь на свежем воздухе, в странствованиях; умеренность и выбор в пище, осторожность относительно всех спиртных; предусмотрительность также по отношению ко всем аффектам, вырабатывающим желчь, разгорячающим кровь, - никаких забот ни о себе, ни о других. Он требует представлений успокаивающих или развеселяющих - он изобретает средства отучить себя от других. Он понимает доброту, доброжелательное настроение как требование здоровья. Молитва исключается, равно как и аскеза; никакого категорического императива, никакого принуждения вообще, даже внутри монастырской общины (откуда всегда возможен выход). Все это было бы средствами к усилению преувеличенной раздражительности.
Буддизм - философия для поздних людей, для добрых, нежных рас, достигших высшей степени духовности, которые слишком восприимчивы к боли (Европа далеко еще не созрела для него); он есть возврат их к миру и веселости, к диете духа, к известной закалке тела. Христианство хочет приобрести господство над дикими зверями; средством его для этого является - сделать их больными. Делать слабым - это христианский рецепт к приручению, к "цивилизации". Буддизм есть религия цивилизации, приведшей к усталости, близящейся к концу, христианство еще не застает такой цивилизации, - при благоприятных обстоятельствах оно само ее устанавливает.
Буддизм, повторяю еще раз, в сто раз холоднее, правдивее, объективнее.
Он не нуждается в том, чтобы своему страданию, своей болезненности придать вид приличия, толкуя его как грех, - он просто говорит то, что думает: "я страдаю". Для варвара, напротив, страдание само по себе есть нечто неприличное: он нуждается в известном истолковании, чтобы самому себе признаться, что он страдает (его инстинкт прежде всего указывает ему на то, чтобы отрицать страдание, скрывая его).
Будда - глубокий физиолог. Его "философия", которую
можно было бы скорее назвать гигиеной, дабы не смешивать ее с такими
достойными жалости вещами, как христианство, ставила свое действие в
зависимость от победы над ressentiment: освободить от него душу есть первый шаг к выздоровлению. "Не враждою оканчивается вражда, дружбою оканчивается вражда" - это стоит в начале учения Будды: так говорит не мораль, так говорит физиология.https://vk.com/wall-162467774_974
Как-то у Иванова-Петрова было о интеллектуальной и информационной гигиене личности, как основном постулате сохранения психического и нравственного здоровья в грядущем.

Обугленный человек

Холодное лето,
Обугленный человек
Рассыпается черным снегом
Слов - сгоревший мир
И жгучая любовь.
Ты заливаешь слезами
Мой черный мир
И прорастает
Крохотными стихами,
То что ещё может жить.
Жить вместе с нами,
В наших ладонях греться,
Слушая музыку нашего сердца.

В жидкой глине

Живу, как увязаю в жидкой глине,
- безумно тяжело стоять ,
безумно тяжело идти
и каждый шаг ты поднимаешь гири,
Скорее, засосёт и  потеряешь обувь.
И каждый так вдруг обнимает ногу.
Усилие, чтоб просто переставить тело,
А не сказать, не выразить,
Что головой и сердцем
Выбрал целью.  

Поцелуй под дождём

К поцелую под дождем
Убежим с дриадой вдвоем.
Старый дуб, раскидистая липа,
Клён кудрявый приютят
Бесшабашных двух бродяг
и от летнего дождя спасут.
Очарованные смотрим:
Музыкой алмазной пыли
По земле танцует ливень,
Белых искр пелена
Вдруг прозрачна стала
- поутихло, и пора из плена
И защиты дерева объятий
Под редеющую дробь капели
В путь сорваться.

рыбья кость

Люди и я - другое,
Космос и я - потерянное давно:
Время сжимает кольца
Ведущих ко мне дорог,
Время сжимает кольца
срезов своих годовых
 И засыпает веснушками
Родинок непроходимых.
Время довлеет, но мне плевать,
Не из-за глупых морщинок
Стану я горевать,
Ночи не спать,
Дело не в седине,
Дело внутри застряло,
как рыбья кость во мне.

Рыбья кость (1)

Тревога, как рыбья кость
Застрявшая в горле,
Ничем не заесть, не пропихнуть,
Не выплюнуть.
Раздражена не только собой,
Но и другими людьми,
Как будто ответственна за них.
Причина моей тревоги - чувства,
Что сотни тонным океанариумом
на небоскребе, лежат за
хрупкой стеной стекла,
И угрожают разуму разом.
Совсем невесомой
Вода моей боли
Является для других.
На той стороне, где я
Все облака - медузы,
Все облака - яд.