April 30th, 2016

Илья Колесников о трагическом и трагичном(1)

Читаю работу Колесникова, проверяю утверждение Юры Щёкотова, что Колесников  - гений.
Работа написана три года назад. Вспоминаю каким  был тогда Илья - самый стильный чел фестиваля назвал его Кузьма Курвич. Воистину , такая некоррелируемая с греческой трагедией щёгольская визуализация внешнего облика.

"Аполлонический свет мудрости сменяется дионисийским неистовством: дионисийство исходно связано с темнотой ночи. Греческие трагики показывают два действия ночи. Она, во-первых, утаивает нечто в себе (например, избавляет от страданий, которые обнаруживаются в свете дня[1]). Днём, при свете Аполлона, смертные положены мерой: они заняты «своими» делами, так как понимают «себя» в качестве «отдельных людей». Полагая себя мере, аполлонический человек полагает и себя самого в качестве «ἴδιον», «отдельного». Днём многие претерпевают страдания и горести человеческого удела. Пиндар:
Все, что было, и правое и неправое,
Не станет небывшим,
Не изменит исхода
Даже силою Времени, которое всему отец;
Но милостивый рок может погрузить его
в забвение,
Нестерпимая боль, укрощенная, умирает[2].
Время, подавляя натиском своей неотвратимости, способно погружать бывшее в забвение. В своей очевидности  время даётся «ночью» и «днём»; они – не время суток, ведь греки мыслили время как τόπος, место, а не «пространство». «Всему своё время» – вещи имеют своё время, и именно поэтому возможна уместность, равно как и неуместность. «День» может быть даже если «уже темно». «День» – то место времени, которое удерживает людей светом меры (в настроении страха), но стоит преступить меру, как эллин впадает в подлинно ночное опьянение силой (хюбрис)."




[1] Aesch. Seven. 367-368.
[2] Пиндар, Вакхилид. Оды, фрагменты / Пер. с др.греч. М.Л. Гаспарова. М.: Наука, 1980. – С. 15.

IMG_8430

Илья Колесников о трагическом и трагичном(2)

В силу вступает хюбрис, человек со злобным задором устремляет своё мышление ко всему ужасному, но – встречая его – обретает радость. В трагедии Еврипида «Алкеста» Геракл говорит, что смертным суждена могила и никто не может быть уверен в том, будет ли ещё жив наутро, поэтому стоит веселиться[1]. Это – отнюдь не ирония, но глубина греческой весёлости. И в свете Аполлона и в темноте Диониса смертные памятуют о своём уделе, они видят трагичное существо мира, но если аполлонический человек налагает на себя предел в виде меры, если этот  «человек света» ужасается горестям и страданиям, то дионисийский «человек темноты» видя те же страдания ликует. Эллинское знание всегда обращено к данности, которая может быть принята двумя настроями – αἰδώς и ὕβρις, днём и ночью, Аполлоном и Дионисом. Греческая весёлость – не бегство от трагичного существа мира, но видение этого существа и оправдание его.
Темнота ночи трагична: в ней стираются все различия. Орфей, чья теогония начинает родословную богов с ночи, помыслил трагическое,  но был растерзан за то, что пытался поведать помысленное непосвящённым, пытался поделиться с ними трагическим знанием



[1] Eur. Alc. 780-790.

Илья Колесников о трагическом и трагичном(3)

Гераклит, согласно одному свидетельству, «оплакивал всё, осуждая невежество всей жизни и всех людей, но испытывая жалость к жизни смертных. Он утверждал, что сам знает всё, а другие люди – ничего»[1]. Гераклит оплакивал всё, «παντᾶ». Не «множество сущего» оплакивал Гераклит, но единство всего. «Ἕν τό πάν» подлежит плачу.
Марк Аврелий в VI книге «К себе самому» передаёт слова Гераклита:
Πάντες εἰς ἓν ἀποτέλεσμα συνεργοῦμεν, οἱ μὲν εἰδότως καὶ παρακολουθητικπῶς, οἱ δὲ ἀνεπιστάτως, ὥσπερ καὶ τοὺς καθεύδοντας, οἶμαι, Ἡρακλειτος ἐργάτας εἶναι λέγει καὶ συνεργούς τῶν ἐν τῶ κόσμω γινομένων[2].
Все мы служим единому назначению, одни сознательно и последовательно, другие – не сознавая. Подобно тому, кажется, как Гераклит называет и спящих работниками и сотрудниками мировых событий[3]. Καὶ в этом речении задаёт двузначность, вновь собирающуюся воедино:
I.                   И спящие работники и сотрудники. Это «и» означает, что спящие причастны происходящему в мире в меньшей степени: они тоже деятели, но в первую очередь – бодрствующие. Бодрствующие, обращённые к логосу, согласно которому всё происходит в мире, в большей степени причастны происхождению происходящего.
II.                И спящие работники и сотрудники. «И» означает, что спящие всё же причастны происходящему в мире, пусть и в меньшей мере, чем бодрствующие. Или не в меньшей мере, но иному происходящему?
Эта двузначность обнаруживает собственное единство, вытекающее из сто двадцать третьего фрагмента Гераклита:
Φύσις κρύπτεσθαι φιλεῖ[4].
Восхождение благосклонно к утаиванию. Это кажется пугающим: порядок мира и его красота благоволят тому, чтобы сущее погружалось в забвение. То, что произведено бодрствующими, то, что произошло согласно логосу, которому эти бодрствующие внемлют, – погружается в забвение спящими. «Ἔν το πάν» – единство всего: мир живёт этим порождением-уничтожением сущего. Всё – едино, все действия служат одному. Чему? В пятьдесят втором фрагменте Гераклита сказано:
Αἰὼν παῖς ἐστι παίζων, πεσσεύων. παιδὸς βασιληίη[5].
Всё подвластно играющему ребёнку, над всем царствует играющее дитя. Все служат игре вечности.



[1] Фрагменты ранних греческих философов / Под ред. Дильса-Кранц, Пер. А. Лебедева, М.: Наука, 1989. – С. 180.
[2] Aur. VI, 42.
[3] Марк Аврелий, Марк Антонин. Размышления / Пер. с лат. А.К. Гаврилов. – М.: Наука, 1993. – С. 34.
[4] Diels, H. Die Fragmente der Vorsokratiker. 3 Bde: Bd. I / H. Diels. Weidmannsche Buchhandlung, Berlin, 1906. – S. 79.
[5] Ibid. S. 69.