January 12th, 2015

(no subject)

"Я верю во власть" - написал в июне 1908 года президент Теодор Рузвельт, когда решил создать формирование, которое превратилось в ФБР, В годы своего пребывания у власти он имел "больше власти, чем в любом другом ведомстве в любой великой республике или конституционной монархии наших времен, - записал он с гордостью. - Я использовал всю власть, которая была, до капли".

Катапультированный на пост президента наемным убийцей-анархистом на пороге ХХ века, Рузвельт боролся за укрепление демократии, стремился ввести политический порядок, построить государство, в котором главенствовал бы закон.

Конец цитаты.

Если стилистически, то мне, конечно, больше всего понравилось "катапультированный на пост президента наемным убийцей-анархистом".
А если по смыслу - то лучше не вдумываться. Слово "власть" употреблено неприличное количество раз, главное лицо абзаца "использовало всю власть до капли", но при этом боролось за укрепление демократии, которая как бы предполагает, что власть сосредоточена не в одних руках. Я не разбираю сейчас, что такое демократия и что там делалось в Америке в начале ХХ века, просто по смыслу получается, что президент Рузвельт сосредоточил в руках практически абсолютную власть, но при этом чугунным молотом насаждал демократию. А кто против демократии - см.п.1.

http://haez.livejournal.com/2075820.html

Зачем нужны университеты?

желание разобраться, зачем нужны университеты. Тогда, на рубеже 18 и 19 века, возникло 3 точки зрения, у истоков каждой из них стоял человек очень неординарный. Одну высказал отец политической экономии Адам Смит, вторую – Наполеон Бонапарт, а третью – Вильгельм фон Гумбольдт, который создал, на мой взгляд, неоклассическую модель университета.

Суждение Адама Смита, отца всех экономических наук, от взгляда которого мне потом придется отказаться, состояло в том, что не надо платить деньги профессорам университетов. Им должны платить студенты, потому что тогда понятно, как спрос будет формировать предложение. Естественное для таких ранних экономических моделей суждение. Наполеон Бонапарт пошел по совершенно другому пути. Университеты нужны для того, чтобы производить специалистов по узким профессиям. На это государство готово тратить деньги, но государство должно контролировать эти университеты. А наука – это совершенно другой вопрос; она должна быть отделена от университетов, потому что что там оплачивать в науке – это слишком тонко, слишком непонятно. Наконец, Вильгельм фон Гумбольдт попытался создать альтернативу - и создал в итоге неоклассическую модель университета, где главным является образование, соединенное с наукой, где университет трактуется как содружество студентов и преподавателей, и при этом обладает автономностью, то есть определенной свободой преподавания, и свободой образования.

Поразительная перекличка с нынешними дискуссиями! В нынешних дискуссиях я нахожу следы всех трех позиций: и Смита, и Бонапарта, и Гумбольдта. Правда, у Карла Маркса есть замечательная фраза, он сказал: «Гении никогда не делают ошибочных выводов из собственных неверных посылок, они предоставляют это своим ученикам». Идея Смита про то, что надо бы, наверное, спрос замерить деньгами на университетское образование, у нас реализовалось в 90-х годах в очень странной концепции, что образование есть услуга, которая может быть измерена как услуга, как услуга оплачена, и прочее. Ну, по Смиту все-таки не так. Это если и услуга, то капитальная, которая создает способности, которые затем приводят к доходу обладателей этих знаний и способностей - все-таки несколько сложнее. Этот взгляд только-только отошел в прошлое. В новом Законе об образовании нет слов про образовательную услугу.

Взгляд Бонапарта виден в варианте современном, - я бы сказал, что это актуальная минфиновская позиция, - представление о том, что должен бытьнорматив финансирования вузов - и тогда вся система выстраивается, потому что если государство платит деньги, то оно должно понимать, за что платит деньги, и контролировать того, кому платит деньги. В чем преимущество, понятно - да, надо производить не только тех, кого спрашивает рынок, и даже иногда совсем не тех, потому что это понимание образования как некоторого социально значимого блага (то есть частного блага, которое доставляет эффекты не только тому, кто получил образование и потом будет грести деньги лопатой, но и еще кому-то), потому что должен быть определенный обязательный набор профессий в обществе, особенно, если оно достаточно большое, стремится развиваться и т.д. В начале 19 века «нормативный» взгляд еще бы прошел через экономическую критику, а сейчас вряд ли. Мы понимаем, что на самом деле образование отнюдь не является совершенным рынком, что мы имеем здесь монопсонию, т.е. государство закупает некоторую деятельность университетов; олигополию, то есть не вполне конкурирующие между собой университеты, которые делят рынки; высокие трансакционные издержки перехода, поэтому здесь нормативы совершенно не ведут к счастью и успеху всей системы. Мне кажется, что этот взгляд мы тоже постепенно переживем, но все-таки где же ответ на вопрос, зачем университеты? Если это не способ производства знания, которое потом человек продает, и тем самым, капитализирует, если это не способ обеспечить некоторую комплексность в обществе, и обеспечить его необходимыми профессиями, то что это такое? Откуда этот взгляд фон Гумбольдта, который очень непросто обосновать? Зачем нужен неоклассический университет с его автономией, с товариществом и т.д.?

Я бы сказал, что леммой к этой теореме - или подсказкой к решению является то, что произошло со школой. Обратите внимание, что отец педагогики Ян Амос Коменский, гениальный чех, который закончил свои дни в городе Амстердаме, - действительно отец педагогики, потому что он создал классно-урочную систему, звонки, учебники. Но когда прошло время, и когда уже не было Коменского, оказалось, что он создал нечто большее, чем классно-урочную систему: он создал промышленность, хотя совершенно не собирался этого делать. Почему он создал промышленность? Потому что существенна способность разделить труд, создать некоторую организацию, задать некоторый ритм, создать материалы и т.д. Когда люди таким образом сформированы, вышли в жизнь и занялись разными делами, - от них пошли мануфактуры, потом под это уже подтянулся материальный фундамент, и произошла промышленная революция. Не знаю, что больше повлияло на промышленную революцию - факторы, связанные с техническими изобретениями, или с тем, что в мозгах людей сформировалась некоторая система понимания и поведения, которая исходит от отца педагогики, ставшего отцом современной промышленности. Получается, что школа генерирует далеко не только знания.

Думаю, что в Пруссии это понимали лучше, чем во многих других местах, потому что когда Бисмарк, обобщая результаты, сказал, что прусский учитель выиграл битву при Садовой, - он имел в виду то преобразование нации, то рождение нации, которое осуществили и школа, и армия одновременно, потому что и школа, и армия оказались мощными механизмами социализации, они совершенно изменили немца, который в 18 веке был мечтателем, не пил пиво, а пил шнапс, был не ритмичен, участвовал в такой типично российской авральной экономике, и никто в Европе не воспринимал немца как опасность: что эти мечтатели могут сделать? Пусть они работают кем угодно, хоть министрами, они свое-то государство не могут создать. К концу 19 века оказалось, что ох как могут создать государство, и не только государство. Во многом это сделала школа.

Поэтому я думаю, что Гумбольдт, формулируя свое понимание университета, который живет сейчас в виде так называемых классических университетов континентального типа, континентальной традиции, был в известной мере под воздействием понимания того, что здесь производится не только знание, а что-то еще. Для того, чтобы понятьчто, важны были работы Ньюмена Ясперса, но, думаю, нужен был Ортега-и-Гассет, потому что он в своей лекции «Миссия университетов» сформулировал несколько парадоксов, которые совершенно по-другому смотрятся сейчас с точки зрения того, что стало понятно в науке, прежде всего, в экономической, за последние 80 лет, прошедших после этих парадоксов Ортега-и-Гассета

http://www.polit.ru/article/2013/05/07/auzan/

Парадоксы Ортега-и-Гассета,

http://www.polit.ru/article/2013/05/07/auzan/
Поэтому я думаю, что Гумбольдт, формулируя свое понимание университета, который живет сейчас в виде так называемых классических университетов континентального типа, континентальной традиции, был в известной мере под воздействием понимания того, что здесь производится не только знание, а что-то еще. Для того, чтобы понятьчто, важны были работы Ньюмена Ясперса, но, думаю, нужен был Ортега-и-Гассет, потому что он в своей лекции «Миссия университетов» сформулировал несколько парадоксов, которые совершенно по-другому смотрятся сейчас с точки зрения того, что стало понятно в науке, прежде всего, в экономической, за последние 80 лет, прошедших после этих парадоксов Ортега-и-Гассета.

Я бы свел его богатые суждения к 3 парадоксам. Во-первых, он сказал, что университеты нужны не потому, что студенты разумны, а потому, что они недостаточно разумны: иначе бы они обучились сами. Во-вторых, он сказал, что университет среднему человеку пытается дать высшее образование и сделать из него классного специалиста. При этом он неотделим от науки, но у среднего человека нет никаких причин становиться ученым. Наука там нужна, но для чего-то другого, потому что очень мало из людей, заканчивающих университеты, становятся учеными. Имея в виду Испанию, он вообще сказал жесткую фразу, что наука вряд ли когда-нибудь будет сильным местом испанской нации. Но, тем не менее, наука в испанских университетах нужна так же, как в германских или британских. На этих парадоксах, мне кажется, зиждется интересное понимание миссии университетов, с которым хотелось бы немножко разобраться в более современной терминологии.

Что, по существу, положил в основу своего понимания миссии Ортега-и-Гассет? Идею ограниченной рациональности, которая стала теорией, признанной и отмеченной Нобелевской премией через 40 лет после лекции испанца, потому что Герберт Саймон только в 50-е годы выпустил статьи про административное поведение, а Нобелевскую премию за теорию ограниченной рациональности получил уже в 1973. Действительно, эта идея, что люди не боги, что они не всеведущие, с трудом собирают информацию, не обладают бесконечными калькулятивными и интерпретационными способностями, принципиально важна для понимания университета, потому что из этого, во-первых, следует, что фон Гумбольдт прав, что университет вынужден становиться неким товариществом студента и преподавателя, потому что студент не может обучиться сам. Но ключевая проблема университета – это способности студента. Кстати, современная социология это подтверждает. Успешность университета на 40% зависит от качества студентов. В основном, и прежде всего - это качество студентов. Отсюда и проблема отбора в университеты, очень непростая проблема.

Поэтому я бы сказал, что первая важная идея, которая вытекает из принципа ограниченной рациональности, по-своему понятая Ортега-и-Гассетом, - это коренное значение студентов, причем значение не потому, что они высокоталантливы, а потому что они недостаточно талантливы для того, чтобы учиться сами, их надо отбирать, их надо вести. Если вы сумели отобрать, вы создали мощную основу для университета. Теперь о втором парадоксе, который связан с наукой. Здесь работает тот же принцип ограниченной рациональности, потому что, по Ортеге-и-Гассету, для чего нужна наука в университетах? Ни в коем случае не для того, чтобы студенты становились учеными. Наука дает материал, который может давать не только наука, который до науки давала мифология, религиозная догматика, и т.д., материал, из которого строится картина мира. Главная цель университета, говорит Ортега-и-Гассет, - это поставить человека вровень со своим временем для того, чтобы он это время понимал и ориентировался в нем.

Может ли это сделать наука? Сама наука не может, потому что наука отличается ровно тем же, чем и отдельный студент, - ограниченной рациональностью. Наука никогда не построит полную и непротиворечивую картину мира: это исключено, это невозможно. Создать картину, в которой люди чувствовали бы себя комфортно, понимали мир, двигались бы в этом мире, ориентировались, и при этом эта картина была бы научной, рационально обоснованной, не содержащей конфликтов, разрывов, белых пятен,невозможно. Это только материал для того, чтобы не ученый, а учитель создал картину. Здесь возникает угроза ложного решения. Какое ложное решение? Идеологические университеты, потому что если нужно построить единую картину, то ее ведь из чего-то надо строить и при этом как-то надо замкнуть. Строим картину мира и говорим, например, что в основе лежит понимание, что свобода – это главное. А другие говорят: нет, в основе лежит понимание, что семья – это главное, или традиция – это главное, или еще что-то, или вера, или любовь. И мы получаем университеты: либеральные, консервативные, католические, исламские и т.д. Это ложный белый гриб, это попытка создать единую картину из наличного материала и замкнуть ее на идеологию, потому что надо же чем-то замыкать, раз наука не справляется с этой задачей.

Почему это решение мне кажется таким близким, напрашивающимся? Потому что должен же человек, несмотря на ограниченность науки, как-то выйти из университета, понимая, куда идти, для чего жить. Но почему оно оказывается, мягко говоря, несовершенно? Опять сошлюсь на то, что было доказано уже после лекции Ортеги-и-Гассета. В 1937 году вышла первая громкая статья Рональда Коуза о социальных издержках. которая потом привела к формулировке теоремы Коуза. Теорема Коуза создала абсолютно иную постановку проблемы выбора, потому что идея, что в социальном мире существуют трансакционные издержки, то есть всегда существует сила трения, означает, что ни один нормативный проект не может быть осуществлен так, как он задуман. Мы всегда имеем мир, в котором несколько проектов могут реализоваться - грубо говоря, либеральный, консервативный, социалистический, православный, мусульманский. Как бы они ни реализовывались, они не будут реализованы в том формате и замысле, как это предполагается. Почему? Потому что трансакционные издержки всегда отличны от нуля, потому что в этом мире существует сила социального трения, поэтому выбор состоит не в том, чтобы найти одно-единственное верное решение, а в том, чтобы непрерывно взвешивать разные сценарии движения. А это требует уже не идеологической рамки для университета, а культурной.

Что в результате того, что уже Ортега-и-Гассет видел, когда говорил о массах, которые придут в университет? В результате происходят очень интересные последствия. С одной стороны, уровень студента, конечно, падает. На чем держится, на каких воздушных шарах в этом погружении удерживают себя лучшие по рейтингам университеты мира? Ведущие университеты мира удерживаются не на своих студентах, а на китайских, индийских и прочих - на студентах из тех наций, где по-прежнему поступает не 80% в вузы, а 10%. Они задают уровень, поэтому теперь это борьба за студента. Студент задает уровень университета. Теперь борьба не за мирового профессора, а за мирового студента, потому что он должен эту планку держать. Свои уже не выдерживают, они приходят сюда как в очередной класс школы.

Образование начинает проседать. Почему выделился бакалавриат? Надо же общее образование доделать. Школа теперь готовит человека не к жизни, а к поступлению в вуз. А надо же общее образование завершить до того и для того, чтобы сделать из среднего человека специалиста. А магистратура делает ту работу, которую раньше делали все университеты, - делает человека специалистом. А аспирантура? Магистратура не успевает научить человека писать научные работы, поэтому это должна теперь делать аспирантура. У нас происходит, с одной стороны, опускание уровня, а с другой – рост иерархий, и он будет происходить, то есть вся система по мере расширения демократизации, широкого доступа, она опускается вниз, а количество уровней все время растет. И отсюда возникает ситуация, с которой я и начал сегодняшнюю лекцию, - когда мы перестаем понимать, а где университеты, производящие специалистов, а где университеты, не производящие специалистов?

Возникает проблема социального сейфа. Куда девать молодежь, которая еще ничего не умеет, но уже не нужна, что с ней делать? Возможные варианты: тюрьма, армия, университеты. Думаю, что четвертого варианта не существует, потому что четвертый вариант - оставить их на улице, но тогда, скорее всего, тюрьма. Куда денутся люди с большой энергией, не находящие работы, с амбициями? Армию мы тоже воспринимаем как не очень удачный социальный сейф: общество явно не радуется от того, что существует всеобщая воинская обязанность, а на самом деле понятно, почему существует. Нужно же в какой-то социальный институт забрать, чтобы доделать работу школы, тем более, что экономика в себя их все равно не принимает и не требует.

С этой точки зрения выясняется, что плохой университет лучше даже хорошей армии, не говоря уже о тюрьме. Что реально производят эти плохие университеты? Исходя из того, что я говорил о миссии университетов, я могу сказать, что они производят средний класс в России. Это очень позитивный продукт массовой плохой системы высшего образования в России. Что такое средний класс? Все попытки определить средний класс через доходные характеристики, профессиональные, не очень успешны. Татьяна Михайловна Малева, лучший специалист в стране – и тоже, разумеется, выпускница экономфака МГУ - по этому вопросу, говорит, что это либо сумма поведенческих характеристик, либо самоидентификация. Но это означает, что средний класс – это явление культурное, это означает, что это люди с определенными ценностями и поведенческими установками. Это люди, которые по каким-то причинам пришли к выводу, что не надо пить денатурат, что закусывать надо этим, а не тем, что ездить за рулем нужно трезвым, фитнес находится за углом, а деньги нужно хранить на депозитных счетах, они бывают разные. Являются ли эти люди специалистами? То есть реализовался ли парадокс Ортеги-и-Гассета по поводу того, сделает ли среднего человека высшее образование хорошим специалистом? Нет, не факт. Но создает ли это положительные социальные эффекты? Конечно, потому что даже продолжительность жизни человека, продолжительность активной жизни человека зависит от образования во много раз сильнее, чем от здравоохранения, потому что от этих поведенческих установок мы получаем сбережение населения и его способность к работе.

Поэтому несомненны положительные социальные эффекты.
http://www.polit.ru/article/2013/05/07/auzan/
Статья очень большая, это огромная лекция, но очень интересно.

из существующих недостатков сделать достоинство

Мы можем объяснить, почему та или иная страна успешна в массовом производстве, а эта в высокотехнологичном, а эти в инновационной экономике, - с точки зрения коэффициентов Хофстеде. Там есть отчетливые корреляции. Именно поэтому я теперь на разных трибунах уже с цифрами в руках доказываю, что российский автопром не произведет конкурентоспособного автомобиля, но продолжать строительство космических аппаратов мы можем. Вот она картинка, которая показывает: только страны с готовностью соблюдать инструкцию и доводить до конца стандарт могут производить массовую промышленную продукцию, а у нас получается, что одну уникальную вещь делаем хорошо, а 10 одинаковых делать не способны. Массовое производство не может быть так устроено. Слева перечень характеристик, которые мы с коллегами по МГУ и Институту национального проекта вынули из анализа стран, которые успешно пересекли таблицу - 5 стран, которые за последние 50 лет поменяли позиционирование. Это успешные опыты Японии, Южной Кореи, Тайваня, Гонконга и Сингапура. У них у всех менялись эти характеристики - 2 индекса Инглхарта и 3 коэффициента Хофстеда. То есть мы понимаем: изменения в этих направлениях дают успех. Теперь давайте перейдем к России:

http://www.polit.ru/article/2013/05/07/auzan/

Мы, с одной стороны, имеем характеристики, которые блокируют изменения, не позволяют делать массовое производство, препятствуют самоорганизации, - а, с другой стороны, есть характеристики, которые нам позволяют в определенных нишах продвигаться очень даже неплохо. Вопрос - как можно это все вместе использовать? Секрет модернизации – это вопрос, как вы можете из существующих недостатков сделать достоинство.
Мы посмотрели на те трудовые рынки, где наши соотечественники широко представлены много лет. Это Германия, США и Израиль. Там есть трудовая статистика, есть миграционная статистика. Мы можем посмотреть успешность наших соотечественников. Они потрясающе успешны в IT, математике, физике, химии. Они более успешны, чем те, кто в этой стране родился, или конкуренты из других стран. Это зона абсолютного лидерства тех, кто получил образование у нас. На втором месте - второе и третье по двум странам - лидируют  люди из искусства, спорта и медиа, либо люди из медицины и биологии. Это второй эшелон наших преимуществ в мировом развитии, качества человеческого капитала, который здесь производился. А это картинка не наша, это исследование McKinsey про то, что будет со спросом на высококвалифицированных специалистов, прогноз на 2030 год.

Смотрите, что получается. Что фактически делает университет? Университет опирается на культурную рамку, которая уже создана, и эта культурная рамка, задавая ценности и поведенческие установки, способствует одним результатам и препятствует другим. Кстати, почему и с какими профессиями это связано – это тоже исследовалось. Когда есть такие характеристики, как высокая дистанция власти, средний или высокий индивидуализм и наличие долгосрочной ориентации - это характеристика нашей страны, - то хорошо производятся математики. В такой стране формируются математические школы, но хуже производятся юристы и журналисты. Анализ миграционной статистики пока приводит к таким результатам. Значит, мы имеем ситуацию, когда можно нынешние воспроизводящиеся способности в определенной группе специальностей использовать как основу образовательной подготовки, и тем самым производить высококачественный человеческий капитал в мировом смысле.

Это позволяет стране удерживаться, но не позволяет развиваться, потому что проблема - как реализовать третью гипотезу, как сдвинуть такие характеристики, которые не позволяют делать, например, высокотехнологичные массовые производства? Сошлюсь на гипотезу Инглхарта, что ценности у людей кристаллизуются в ранней взрослости - от 18 до 25 лет. Это возраст пребывания в университетах. Поэтому я бы сказал, что вот здесь, скорее всего, находится позиционирование успешных российских университетов. Если мы помним, что их миссией тоже является культура, не только высокая специальность, но и культура, потому что они на этой культуре стоят, они из нее делают капитальный результат, это делается из существующей культурной рамки, действующей в системе образования. С другой стороны, должны несколько сдвигаться те характеристики, которые блокируют желаемые в стране изменения.

профессии для внуков

Томас Фрей (Thomas Frey), исполнительный директор и ведущий футуролог Института Леонардо да Винчи считает, что более шестидесяти процентов самых востребованных профессий ближайшего десятилетия еще даже не изобретены. Но даже если не описывать такие фантастические профессии, как штатный мастер по клонам и специалист по изменению ДНК, пофантазировать все равно можно.

То, чем в будущем с большой вероятностью будут заниматься ваши дети и внуки можно поделить на несколько категорий, потому что изменения постигнут все сферы знаний и профессий.


Специалисты по дополненной реальности, совмещающие реальное и виртуальное в текущем времени, и в формате 3D, тоже не останутся без работы.

В отдельную отрасль перерастет управление самой 3D-печатью. Здесь понадобится и служба ремонта 3D-принтера, и группа инженеров-«печатников» и настройщиков, и мобильная группа наладчиков, которые будут выезжать на дом к заказчикам и печатать что-либо для их дома и бизнеса. Считается, что скоро даже будет введено новое понятие «3D-хендмейд».

Автономно будет стоять на рынке профессий и 3D-печать для медицинской отрасли. Воспроизведение и копирование разнообразных человеческих тканей, производство деталей для протезов и экзоскелетов, и многое, многое другое. Любая профессия, находящаяся на стыке инженерии и медицины или биотехнологий – будет на вес золота. В скором будущем врачи будут работать только в паре с инженером, который будет заниматься практической стороной дела, контролируя все вопросы – от формы и установки зубного протеза, до более сложных и трудоемких вещей. То есть, доктор, сочетающий в себе способности и навыки специалиста-лечебника и it-работника, станет универсальным солдатом, который вряд ли попадет под сокращение, если только сокращения как метод регулирования экономики предприятия в будущем все еще будет иметь силу.
http://www.polit.ru/article/2015/01/09/ps_prof/

Единственной отраслью, в которую вряд ли придут изменения, будет профессия поэта, писателя и драматурга. Даже визажисты обязаны будут осваивать современные технологии, потому что макияж прекрасных дев будущего, скорее всего, тоже будет цифровым!

Исчезающий мозг

http://www.polit.ru/article/2015/01/09/ps_brain/

Как мы все знаем, у человека есть мозг, не у каждого, конечно, попадаются и экземпляры начисто лишенные этого полезного органа, но, в целом, человечество выделяется на фоне прочей фауны неимоверной мозговитостью. Свой огромный мозг мы воспринимаем как нечто само собой разумеющееся. Меж тем за все полезное приходится расплачиваться: по доле потребления энергии в нашем организме с мозгом может соперничать разве что пищеварительная система (и то, она от мозга сильно отстает). И чем больше мозг, тем больше он требует еды, и еды питательной. Если бы мы с вами до сих пор сидели как орангутанги на фруктовой диете, а белковая составляющая наших блюд ограничивалась пригоршней термитов, да, изредка, какой-нибудь небольшой подвернувшейся обезьянкой, как у шимпанзе – не видать бы нам своего большого мозга.

Наиважнейшими этапами в истории человеческих мозгов было, во-первых, более близкое знакомство наших предков с высококалорийными продуктами типа «мясо» и «жир», позволившее несколько снизить энергозатраты на работу вышеупомянутой пищеварительной системы. Не менее благотворным было освоение огня и приготовления пищи – еще сильней облегчившие жизнь желудку и кишечнику и позволившие вырабатывать еще больше энергии. Но сытые годы в истории человечества были не всегда. На протяжении практически всего голоцена (т.е. современного нам межледникового периода) размер человеческого мозга снижается, у нас с вами, как не жаль, он даже несколько меньше, чем у среднего, не блиставшего среди сородичей мощью извилин, неандертальца.

Почему так происходит? По большей части мы живем в цивилизованном обществе. От наших решений здесь и сейчас, если только мы не решим, во что бы то ни стало избавить человечество от своего генетического материала, не часто зависит, оставим ли мы потомство: наш беспредельно усложнившийся социум, скорее всего, обеспечит нам выживание и продолжение рода. Он обеспечит их даже тому, кто в дикой природе никогда не смог бы достичь зрелого возраста. Зачем нам лишние расходы на мозг, если мы вполне можем прожить без него?

Земледельцы болели, трудились в поте лица, временами голодали и становились меньше, а мозгу тоже нужно питание и много. Мозг уменьшался вместе с телом, может быть, даже чуть быстрее, чем оно. Конечно, привилегированным классам, элитам, которые появились и стали многочисленны благодаря земледелию и скотоводству, жилось неплохо, питались они более разнообразно и голодные годы могли бы перенести без потерь. Однако, как все-таки верно замечал В.И. Ульянов-Ленин, «жить в обществе и быть свободным от общества нельзя», и не только власть предержащие могли проводить отрицательную селекцию. Проголодавшиеся и непривилегированные представители этого самого общества, когда жить им становилось совсем уж невмоготу, брали в руки каменный топор, а, в дальнейшем, и более совершенное орудие и быстро устраняли классовую несправедливость, попутно уменьшали численность сытых соплеменников. Не обязательно при этом происходило уничтожение непосредственно властной элиты – сталинские репрессии успешно перенаправили гнев народа с партийной верхушки, на "буржуазных специалистов" и "контрреволюционеров" разных мастей, но и в этом случае, как уже сказано, атака велась в первую очередь именно на "не производящих" – занятых интеллектуальной деятельностью членов общества. В общем, в таких случаях побеждало равенство. Равенство, увы, было недолговечным и не способствовало интеллектуальному, да и вообще какому бы то ни было росту. По данным, которые приводит тот же Дж. Даймонд, в конце последнего ледникового периода рост людей, обитавших на территории современных Греции и Турции, составляет 175 см для мужчин и 165 см для женщин. С освоением на этих территориях земледелия он начинает снижаться и к 4000 году до н.э. средний рост людей, обитавших в этих местах составляет приблизительно 157.5 см (для мужчин) и 152.5 см (для женщин).

Там говорится: при переходе к железному веку продолжительность жизни человека растет, при этом рост среднестатистического человека уменьшается (видимо, речь идет о населении Европы, и прилегающих территориях, хотя автор прямо об этом не говорит). Казалось бы, раз имеет место увеличение продолжительности жизни, то жить становится все «лучше и веселей» как говорил очередной суровый классик марксизма-ленинизма. По крайней мере, проблем с питанием (с его разнообразием) в это время возникать уже не должно. В Европе и передней Азии, люди уже тысячелетия, как научились разводить рогатый скот, и их мясной рацион не ограничивался собачатиной. Однако при общем увеличении продолжительности жизни, при совершенствовании способов хозяйствования, увеличилась и скученность людей, приходилось жить все более тесным кругом, в окружении все тех же инфекций и паразитов. Более долгая жизнь в этот период идет рука об руку с уменьшением размеров тела из-за ухудшения здоровья– совершенствование медицины, гигиены и человеческого иммунитета сильно отстает от роста численности населения.

Наш земледельческий и цивилизованный мозг скукоживается вместе с черепной коробкой. Но уменьшается размер мозга не только у жителей «цивилизованных» стран. Люди, пребывавшие во вполне первобытном состоянии и по-прежнему добывавшие себе пропитание бумерангом и палкой-копалкой, также изрядно растратили свои извилины за последние несколько тысячелетий. Происходило это, видимо, по тем же причинам, что и у народов «цивилизованных». Во-первых, мозг – слишком дорогое удовольствие. Человечество, в том числе и охотники-собиратели, встало перед вполне насущным выбором: или мозг, или желудок.

Заражения земледельческими болезнями и отбор в сторону лучшего иммунитета, а не лучшего мозга, также сыграли роль.

Но вспомним начало железного века – все благополучно, и, однако, почему-то человек избавляется от лишнего роста и лишних мозгов. Охотники не живут в тесных бараках, но они не застрахованы от внезапных перипетий судьбы, более того почти все они пережили стрессы либо связанные с переселением на новые территории, либо с исчезновением крупной дичи и/или изменением среды обитания.

Однако даже на континенте, на котором земледельцы появились буквально в исторически обозримом прошлом и, стало быть, не должны были повлиять на размер мозга у тамошних обитателей, он все таки уменьшался, причем уменьшался более стремительно, чем у кого бы то ни было еще – у коренных жителей Австралии мозги одни из наиболее маленьких на планете[10].

 К тому же Австралия стала на редкость безопасным континентом – после вымирания мегафауны вплоть до того, как человек завез сюда собаку, несколько тысячелетий назад, здесь не оставалось крупных сухопутных хищников, представлявших для него угрозу. Пусть и относительная, безопасность так же не способствовала живости ума.

Наиболее мозговитые нашими современники – кочевники-скотоводы: их питание обильней и регулярней, чем у охотников-собирателей, оно богато белками, к тому же они лишены «прелестей» цивилизованной жизни – скученности и сопутствующих ей болезней.

. В конце концов, в отличие от охотника-собирателя, кочевник-скотовод был грозной военной силой, с которой не так то легко было справиться и оседлому земледельцу. Кочевника не только трудно было изгнать с облюбованных им территорий – если ему не хватало каких-то продуктов, он сам мог, на весьма недобровольных началах, их изъять. История Евразии изобилует примерами завоеваний кочевниками оседлых народов.
Наконец, жизнь кочевника менее предсказуема и в большей степени зависит от принятия решений здесь и сейчас.
http://www.polit.ru/article/2015/01/09/ps_brain/

Любовь и бедность

Любовь и деньги , романтика и секс, алкоголь женщинам противопоказан, а мужиков нормальных не мешает с утра покормить:) И умилило и улыбнуло.
http://www.polit.ru/article/2015/01/09/lubov/

Часа в два банкет угас, Кадик остался у Веры на Тверской, а я поехал к Тамаре, она жила на Мосфильмовской. У нас с ней все было очень чинно, я бы даже сказал, очень консервативно. Мы там выпили еще с ней и легли в постель – раз она меня к себе пригласила, то это была обязательная программа, иначе бы получилось, что она себя неприлично ведет. Это был просто ритуал, ну, раз положено – так давайте переспим. Тамара была невероятно достойная женщина. У меня не было ощущения, что она сильно торчала от этих дел. Ну и что? Я имел с ней романтические отношения. Мне было с ней интересно... Она смотрела за мной очень хорошо – вставала утром, варила мне кофе, готовила мне завтрак, какие-то доставала крабы, еще что-то. Когда мы утром встретились с Аркадием, он жадно смотрел на пирожки с повидлом, которые продавались на улице с лотка, – давай, говорит, пирожков возьмем, уже 11 часов, а я крошки во рту не имел! Вера ему сказала, что даже и форель могла бы ему приготовить, просто она не может встать раньше 12.

Вера была очень симпатичная, очень остроумная, только серьезно бухала.

Мы вчетвером каждый день ходили в Дом кино, мне было неловко, я ж без бабок. Мои суточные ушли очень быстро. Конечно, мы пропили все деньги Кадика, он даже заложил свои часы «Ориент», после чего уехал домой – пребывание в Москве утратило смысл.

Я остался, у меня же стажировка. Жил у Тамары. Я в нее вообще влюбился и чуть ли не замуж звал. Она в ответ посмеивалась.

 Мы попрощались с Тамарой. Я вернулся домой. Она захотела приехать ко мне в Одессу. Когда она приехала, наши отношения стали как-то странно скукоживаться. По простой и стыдной причине: у меня не было денег... Страшная вещь – не было денег, и все тут! Она обижалась, что я не провожу с ней все время, а где-то прячусь. А я не прятался, я просто калымил на своих «Жигулях», чтоб сходить с ней поужинать куда-то или хоть прийти с шампанским. Для этого надо было часов пять провести за рулем, средняя перевозка стоила рубль. Любовь стала вянуть. Мы оба это почувствовали. Тамара быстро уехала... Это был конец love story.

Этот мир принадлежит тебе

вдруг поняла, что можно покупать очень хорошие вещи за копейки. И вовсе не нужно "надеть все сразу", чтобы правильно себя выразить. Никто косо не посмотрит, будь ты с петушиным пером на голове, или в клетчатых гетрах....Мировая пустота безмолвна, бесконечна и вечна, её поддерживать не надо, она и так всех съест.

фотографии девочек с суровым взглядом в блестящих мини, в моей голове пронеслась мысль, которую я через полгода озвучила: "Ты гуляла всю ночь и сейчас возвращаешься домой среди людей, спешащих на работу. На тебя смотрят все - кто осуждающе, кто с легкой завистью, но тебя это не волнует, потому что ты знаешь - этот мир принадлежит тебе!"